рошел пальцами по воротнику, по обшлагам и по всем швам сюртука и
панталон, очевидно, чего-то отыскивая, -- конечно денег. Главное не
скрывали от Мити подозрений, что он мог и способен был зашить деньги в
платье. "Это уж прямо как с вором, а не как с офицером", проворчал он про
себя. Сообщали же друг другу мысли свои при нем до странности откровенно.
Например, письмоводитель, очутившийся тоже за занавеской, суетившийся и
прислуживавший, обратил внимание Николая Парфеновича на фуражку, которую
тоже ощупали: "Помните Гриденку писаря-с, -- заметил письмоводитель: --
летом жалованье ездил получать на всю канцелярию, а вернувшись, заявил, что
потерял в пьяном виде, -- так где же нашли? Вот в этих самых кантиках, в
фуражке-с, сторублевые были свернуты трубочками-с и в кантики зашиты". Факт
с Гриденкой очень помнили и следователь и прокурор, а потому и Митину
фуражку отложили и решили, что всђ это надо будет потом пересмотреть
серьезно, да и всђ платье.
-- Позвольте, -- вскрикнул вдруг Николай Парфенович, заметив ввернутый
внутрь правый обшлаг правого рукава рубашки Мити, весь залитый кровью, --
позвольте-с, это как же, кровь?
-- Кровь, -- отрезал Митя.
-- То есть это какая же-с... и почему ввернуто внутрь рукава? Митя
рассказал, как он запачкал обшлаг, возясь с Григорием, и ввернул его внутрь
еще у Перхотина, когда мыл у него руки.
-- Рубашку вашу тоже придется взять, это очень важно... для вещественных
доказательств. -- Митя покраснел и рассвирепел.
-- Что ж мне голым оставаться? -- крикнул он.
-- Не беспокойтесь... Мы как-нибудь поправим это, а пока потрудитесь снять
и носки.
-- Вы не шутите? Это действительно так необходимо? -- сверкнул глазами
Митя.
-- Нам не до шуток, -- строго отпарировал Николай Парфенович.
-- Чт[OACUTE] ж, если надо... я... -- забормотал Митя и, сев на кровать,
начал снимать носки. Ему было нестерпимо конфузно: все одеты, а он раздет
и, странно это, -- раздетый, он как бы и сам почувствовал себя пред ними
виноватым, и главное, сам был почти согласен, что действительно вдруг стал
всех их ниже, и что теперь они уже имеют полное право его презирать. "Коли
все раздеты, так не стыдно, а один раздет, а все смотрят -- позор!"
мелькало опять и опять у него в уме: "Точно во сне, я во сне иногда такие
позоры над собою видывал". Но снять носки ему было даже мучительно: они
были очень не чисты, да и нижнее белье тоже, и теперь это все увидали. А
главное, он сам не любил свои ноги, почему-то всю жизнь находил свои
большие пальцы на обеих ногах уродливыми, особенно один грубый, плоский,
как-то загнувшийся вниз ноготь на правой ноге, и вот теперь все они увидят.
От нестерпимого стыда он вдруг стал еще более и уже нарочно груб. Он сам
сорвал с себя рубашку.
-- Не хотите ли и еще где поискать, если вам не стыдно?
-- Нет-с, пока не надо.
-- Что ж, мне так и оставаться голым? -- свирепо прибавил он.
-- Да, это пока необходимо... Потрудитесь пока здесь присесть, можете взять
с кровати одеяло и завернуться, а я... я это всђ улажу.
Все вещи показали понятым, составили акт осмотра и наконец Николай
Парфенович вышел, а платье вынесли за ним. Ипполит Кириллович тоже вышел.
Остались с Митей одни мужики и стояли молча, не спуская с него глаз. Митя
завернулся в одеяло, ему стало холодно. Голые ноги его торчали наружу, и он
всђ никак не мог так напялить на них одеяло, чтоб их закрыть. Николай
Парфенович что-то долго не возвращался, "истязательно долго", "за щенка
ме
панталон, очевидно, чего-то отыскивая, -- конечно денег. Главное не
скрывали от Мити подозрений, что он мог и способен был зашить деньги в
платье. "Это уж прямо как с вором, а не как с офицером", проворчал он про
себя. Сообщали же друг другу мысли свои при нем до странности откровенно.
Например, письмоводитель, очутившийся тоже за занавеской, суетившийся и
прислуживавший, обратил внимание Николая Парфеновича на фуражку, которую
тоже ощупали: "Помните Гриденку писаря-с, -- заметил письмоводитель: --
летом жалованье ездил получать на всю канцелярию, а вернувшись, заявил, что
потерял в пьяном виде, -- так где же нашли? Вот в этих самых кантиках, в
фуражке-с, сторублевые были свернуты трубочками-с и в кантики зашиты". Факт
с Гриденкой очень помнили и следователь и прокурор, а потому и Митину
фуражку отложили и решили, что всђ это надо будет потом пересмотреть
серьезно, да и всђ платье.
-- Позвольте, -- вскрикнул вдруг Николай Парфенович, заметив ввернутый
внутрь правый обшлаг правого рукава рубашки Мити, весь залитый кровью, --
позвольте-с, это как же, кровь?
-- Кровь, -- отрезал Митя.
-- То есть это какая же-с... и почему ввернуто внутрь рукава? Митя
рассказал, как он запачкал обшлаг, возясь с Григорием, и ввернул его внутрь
еще у Перхотина, когда мыл у него руки.
-- Рубашку вашу тоже придется взять, это очень важно... для вещественных
доказательств. -- Митя покраснел и рассвирепел.
-- Что ж мне голым оставаться? -- крикнул он.
-- Не беспокойтесь... Мы как-нибудь поправим это, а пока потрудитесь снять
и носки.
-- Вы не шутите? Это действительно так необходимо? -- сверкнул глазами
Митя.
-- Нам не до шуток, -- строго отпарировал Николай Парфенович.
-- Чт[OACUTE] ж, если надо... я... -- забормотал Митя и, сев на кровать,
начал снимать носки. Ему было нестерпимо конфузно: все одеты, а он раздет
и, странно это, -- раздетый, он как бы и сам почувствовал себя пред ними
виноватым, и главное, сам был почти согласен, что действительно вдруг стал
всех их ниже, и что теперь они уже имеют полное право его презирать. "Коли
все раздеты, так не стыдно, а один раздет, а все смотрят -- позор!"
мелькало опять и опять у него в уме: "Точно во сне, я во сне иногда такие
позоры над собою видывал". Но снять носки ему было даже мучительно: они
были очень не чисты, да и нижнее белье тоже, и теперь это все увидали. А
главное, он сам не любил свои ноги, почему-то всю жизнь находил свои
большие пальцы на обеих ногах уродливыми, особенно один грубый, плоский,
как-то загнувшийся вниз ноготь на правой ноге, и вот теперь все они увидят.
От нестерпимого стыда он вдруг стал еще более и уже нарочно груб. Он сам
сорвал с себя рубашку.
-- Не хотите ли и еще где поискать, если вам не стыдно?
-- Нет-с, пока не надо.
-- Что ж, мне так и оставаться голым? -- свирепо прибавил он.
-- Да, это пока необходимо... Потрудитесь пока здесь присесть, можете взять
с кровати одеяло и завернуться, а я... я это всђ улажу.
Все вещи показали понятым, составили акт осмотра и наконец Николай
Парфенович вышел, а платье вынесли за ним. Ипполит Кириллович тоже вышел.
Остались с Митей одни мужики и стояли молча, не спуская с него глаз. Митя
завернулся в одеяло, ему стало холодно. Голые ноги его торчали наружу, и он
всђ никак не мог так напялить на них одеяло, чтоб их закрыть. Николай
Парфенович что-то долго не возвращался, "истязательно долго", "за щенка
ме