ня почитает", скрежетал зубами Митя. "Эта дрянь прокурор тоже ушел, верно
из презрения, гадко стало смотреть на голого". Митя всђ-таки полагал, что
платье его там где-то осмотрят и принесут обратно. Но каково же было его
негодование, когда Николай Парфенович вдруг воротился совсем с другим
платьем, которое нес за ним мужик.
-- Ну, вот вам и платье, -- развязно проговорил он, повидимому очень
довольный успехом своего хождения. -- Это господин Калганов жертвует на сей
любопытный случай, равно как и чистую вам рубашку. С ним всђ это к счастию
как раз оказалось в чемодане. Нижнее белье и носки можете сохранить свои.
Митя страшно вскипел.
-- Не хочу чужого платья! -- грозно закричал он, -- давайте мое!
-- Невозможно.
-- Давайте мое, к чорту Калганова, и его платье, и его самого!
Его долго уговаривали. Кое-как однако успокоили. Ему внушили, что платье
его, как запачканное кровью, должно "примкнуть к собранию вещественных
доказательств", оставить же его на нем они теперь "не имеют даже и права...
в видах того, чем может окончиться дело". Митя кое-как наконец это понял.
Он мрачно замолчал и стал спеша одеваться. Заметил только, надевая платье,
что оно богаче его старого платья и что он бы не хотел "пользоваться".
Кроме того, "унизительно узко. Шута что ли я горохового должен в нем
разыгрывать... к вашему наслаждению?"
Ему опять внушили, что он и тут преувеличивает, что господин Калганов, хоть
и выше его ростом, но лишь немного, и разве только вот панталоны выйдут
длинноваты. Но сюртук оказался действительно узок в плечах:
-- Чорт возьми, и застегнуться трудно, -- заворчал снова Митя, -- сделайте
одолжение, извольте от меня сей же час передать господину Калганову, что не
я просил у него его платья, и что меня самого перерядили в шута.
-- Он это очень хорошо понимает и сожалеет... то есть не о платье своем
сожалеет, а собственно обо всем этом случае... -- промямлил было Николай
Парфенович.
-- Наплевать на его сожаление! Ну куда теперь? Или всђ здесь сидеть?
Его попросили выйти опять в "ту комнату". Митя вышел :хмурый от злобы и
стараясь ни на кого не глядеть. В чужом платье он чувствовал себя совсем
опозоренным, даже пред этими мужиками и Трифоном Борисовичем, лицо которого
вдруг зачем-то мелькнуло в дверях и исчезло: "На ряженого заглянуть
приходил", подумал Митя. Он уселся на своем прежнем стуле. Мерещилось ему
что-то кошмарное и нелепое, казалось ему, что он не в своем уме.
-- Ну чт[OACUTE] ж теперь, пороть розгами что ли меня начнете, ведь
больше-то ничего не осталось, -- заскрежетал он, обращаясь к прокурору. К
Николаю Парфеновичу он и повернуться уже не хотел, как бы и говорить с ним
не удостоивая. "Слишком уж пристально мои носки осматривал, да еще велел,
подлец, выворотить, это он нарочно, чтобы выставить всем, какое у меня
грязное белье!"
-- Да вот придется теперь перейти к допросу свидетелей, -- произнес Николай
Парфенович, как бы в ответ на вопрос Дмитрия Федоровича.
-- Да-с, -- вдумчиво проговорил прокурор, тоже как бы что-то соображая.
-- Мы, Дмитрий Федорович, сделали, чт[OACUTE] могли в ваших же интересах,
-- продолжал Николай Парфенович, -- но, получив столь радикальный с вашей
стороны отказ разъяснить нам насчет происхождения находившейся при вас
суммы, мы, в данную минуту...
-- Это из чего у вас перстень? -- перебил вдруг Митя, как бы выходя из
какой-то задумчивости и указывая пальцем на один из трех больших перстней,
украшавших правую ручку Нико
из презрения, гадко стало смотреть на голого". Митя всђ-таки полагал, что
платье его там где-то осмотрят и принесут обратно. Но каково же было его
негодование, когда Николай Парфенович вдруг воротился совсем с другим
платьем, которое нес за ним мужик.
-- Ну, вот вам и платье, -- развязно проговорил он, повидимому очень
довольный успехом своего хождения. -- Это господин Калганов жертвует на сей
любопытный случай, равно как и чистую вам рубашку. С ним всђ это к счастию
как раз оказалось в чемодане. Нижнее белье и носки можете сохранить свои.
Митя страшно вскипел.
-- Не хочу чужого платья! -- грозно закричал он, -- давайте мое!
-- Невозможно.
-- Давайте мое, к чорту Калганова, и его платье, и его самого!
Его долго уговаривали. Кое-как однако успокоили. Ему внушили, что платье
его, как запачканное кровью, должно "примкнуть к собранию вещественных
доказательств", оставить же его на нем они теперь "не имеют даже и права...
в видах того, чем может окончиться дело". Митя кое-как наконец это понял.
Он мрачно замолчал и стал спеша одеваться. Заметил только, надевая платье,
что оно богаче его старого платья и что он бы не хотел "пользоваться".
Кроме того, "унизительно узко. Шута что ли я горохового должен в нем
разыгрывать... к вашему наслаждению?"
Ему опять внушили, что он и тут преувеличивает, что господин Калганов, хоть
и выше его ростом, но лишь немного, и разве только вот панталоны выйдут
длинноваты. Но сюртук оказался действительно узок в плечах:
-- Чорт возьми, и застегнуться трудно, -- заворчал снова Митя, -- сделайте
одолжение, извольте от меня сей же час передать господину Калганову, что не
я просил у него его платья, и что меня самого перерядили в шута.
-- Он это очень хорошо понимает и сожалеет... то есть не о платье своем
сожалеет, а собственно обо всем этом случае... -- промямлил было Николай
Парфенович.
-- Наплевать на его сожаление! Ну куда теперь? Или всђ здесь сидеть?
Его попросили выйти опять в "ту комнату". Митя вышел :хмурый от злобы и
стараясь ни на кого не глядеть. В чужом платье он чувствовал себя совсем
опозоренным, даже пред этими мужиками и Трифоном Борисовичем, лицо которого
вдруг зачем-то мелькнуло в дверях и исчезло: "На ряженого заглянуть
приходил", подумал Митя. Он уселся на своем прежнем стуле. Мерещилось ему
что-то кошмарное и нелепое, казалось ему, что он не в своем уме.
-- Ну чт[OACUTE] ж теперь, пороть розгами что ли меня начнете, ведь
больше-то ничего не осталось, -- заскрежетал он, обращаясь к прокурору. К
Николаю Парфеновичу он и повернуться уже не хотел, как бы и говорить с ним
не удостоивая. "Слишком уж пристально мои носки осматривал, да еще велел,
подлец, выворотить, это он нарочно, чтобы выставить всем, какое у меня
грязное белье!"
-- Да вот придется теперь перейти к допросу свидетелей, -- произнес Николай
Парфенович, как бы в ответ на вопрос Дмитрия Федоровича.
-- Да-с, -- вдумчиво проговорил прокурор, тоже как бы что-то соображая.
-- Мы, Дмитрий Федорович, сделали, чт[OACUTE] могли в ваших же интересах,
-- продолжал Николай Парфенович, -- но, получив столь радикальный с вашей
стороны отказ разъяснить нам насчет происхождения находившейся при вас
суммы, мы, в данную минуту...
-- Это из чего у вас перстень? -- перебил вдруг Митя, как бы выходя из
какой-то задумчивости и указывая пальцем на один из трех больших перстней,
украшавших правую ручку Нико