, господа, шутки в сторону, -- вскинулся глазами Митя и твердо
посмотрел на них обоих. -- Я с самого начала уже предчувствовал, что мы на
этом пункте сшибемся лбами. Но вначале, когда я давеча начал показывать,
всђ это было в дальнейшем тумане, всђ плавало, и я даже был так прост, что
начал с предложения "взаимного между нами доверия". Теперь сам вижу, что
доверия этого и быть не могло, потому что всђ же бы мы пришли к этому
проклятому забору! ну, вот и пришли! нельзя и кончено! Впрочем, я ведь вас
не виню, нельзя же и вам мне верить на слово, я ведь это понимаю!
Он мрачно замолчал.
-- А не могли ли бы вы, не нарушая нисколько вашей решимости, умолчать о
главнейшем, не могли ли бы вы в то же время дать нам хоть малейший намек на
то: какие именно столь сильные мотивы могли бы привести вас к умолчанию в
столь опасный для вас момент настоящих показаний?
Митя грустно и как-то задумчиво усмехнулся.
-- Я гораздо добрее, чем вы думаете, господа, я вам сообщу почему, и дам
этот намек, хотя вы того и не стоите. Потому, господа, умалчиваю, что тут
для меня позор. В ответе на вопрос: откуда взял эти деньги, заключен для
меня такой позор, с которым не могло бы сравняться даже и убийство, и
ограбление отца, если б я его убил и ограбил. Вот почему не могу говорить.
От позора не могу. Чт[OACUTE] вы это, господа, записывать хотите?
-- Да, мы запишем, -- пролепетал Николай Парфенович.
-- Вам бы не следовало это записывать, про "позор"-то. Это я вам по доброте
только души показал, а мог и не показывать, я вам так-сказать подарил, а вы
сейчас лыко в строку. Ну пишите, пишите, что хотите, -- презрительно и
брезгливо заключил он, -- не боюсь я вас и... горжусь пред вами.
-- А не скажете ли вы, какого бы рода этот позор? -- пролепетал было
Николай Парфенович. Прокурор ужасно наморщился.
-- Ни-ни, c'est fini, не трудитесь. Да и не стоит мараться.. Уж и так об
вас замарался. Не стоите вы, ни вы и никто... Довольно, господа, обрываю.
Проговорено было слишком решительно. Николай Парфенович перестал
настаивать, но из взглядов Ипполита Кирилловича мигом успел усмотреть, что
тот еще не теряет надежды.
-- Не можете ли по крайней мере объявить: какой величины была сумма в руках
ваших, когда вы вошли с ней к господину Перхотину, то-есть сколько именно
рублей?
-- Не могу и этого объявить.
-- Господину Перхотину вы, кажется, заявляли о трех тысячах, будто бы
полученных вами от госпожи Хохлаковой?
-- Может быть и заявил. Довольно, господа, не скажу сколько.
-- Потрудитесь в таком случае описать, как вы сюда поехали и всђ,
чт[OACUTE] вы сделали, сюда приехав?
-- Ох, об этом спросите всех здешних. А впрочем пожалуй и я расскажу.
Он рассказал, но мы уже приводить рассказа не будем. Рассказывал сухо,
бегло. О восторгах любви своей не говорил вовсе. Рассказал однако как
решимость застрелиться в нем прошла "в виду новых фактов". Он рассказывал
не мотивируя, не вдаваясь в подробности. Да и следователи не очень его на
этот раз беспокоили: ясно было, что и для них не в том состоит теперь
главный пункт.
-- Мы это всђ проверим, ко всему еще возвратимся при допросе свидетелей,
который будет конечно происходить в вашем присутствии, -- заключил допрос
Николай Парфенович. -- Теперь же позвольте обратиться к вам с просьбою
выложить сюда на стол все ваши вещи, находящиеся при вас, а главное все
деньги, какие только теперь имеете.
-- Деньги, господа? Извольте, понимаю, что надо. Удивляюсь даже, как ра
посмотрел на них обоих. -- Я с самого начала уже предчувствовал, что мы на
этом пункте сшибемся лбами. Но вначале, когда я давеча начал показывать,
всђ это было в дальнейшем тумане, всђ плавало, и я даже был так прост, что
начал с предложения "взаимного между нами доверия". Теперь сам вижу, что
доверия этого и быть не могло, потому что всђ же бы мы пришли к этому
проклятому забору! ну, вот и пришли! нельзя и кончено! Впрочем, я ведь вас
не виню, нельзя же и вам мне верить на слово, я ведь это понимаю!
Он мрачно замолчал.
-- А не могли ли бы вы, не нарушая нисколько вашей решимости, умолчать о
главнейшем, не могли ли бы вы в то же время дать нам хоть малейший намек на
то: какие именно столь сильные мотивы могли бы привести вас к умолчанию в
столь опасный для вас момент настоящих показаний?
Митя грустно и как-то задумчиво усмехнулся.
-- Я гораздо добрее, чем вы думаете, господа, я вам сообщу почему, и дам
этот намек, хотя вы того и не стоите. Потому, господа, умалчиваю, что тут
для меня позор. В ответе на вопрос: откуда взял эти деньги, заключен для
меня такой позор, с которым не могло бы сравняться даже и убийство, и
ограбление отца, если б я его убил и ограбил. Вот почему не могу говорить.
От позора не могу. Чт[OACUTE] вы это, господа, записывать хотите?
-- Да, мы запишем, -- пролепетал Николай Парфенович.
-- Вам бы не следовало это записывать, про "позор"-то. Это я вам по доброте
только души показал, а мог и не показывать, я вам так-сказать подарил, а вы
сейчас лыко в строку. Ну пишите, пишите, что хотите, -- презрительно и
брезгливо заключил он, -- не боюсь я вас и... горжусь пред вами.
-- А не скажете ли вы, какого бы рода этот позор? -- пролепетал было
Николай Парфенович. Прокурор ужасно наморщился.
-- Ни-ни, c'est fini, не трудитесь. Да и не стоит мараться.. Уж и так об
вас замарался. Не стоите вы, ни вы и никто... Довольно, господа, обрываю.
Проговорено было слишком решительно. Николай Парфенович перестал
настаивать, но из взглядов Ипполита Кирилловича мигом успел усмотреть, что
тот еще не теряет надежды.
-- Не можете ли по крайней мере объявить: какой величины была сумма в руках
ваших, когда вы вошли с ней к господину Перхотину, то-есть сколько именно
рублей?
-- Не могу и этого объявить.
-- Господину Перхотину вы, кажется, заявляли о трех тысячах, будто бы
полученных вами от госпожи Хохлаковой?
-- Может быть и заявил. Довольно, господа, не скажу сколько.
-- Потрудитесь в таком случае описать, как вы сюда поехали и всђ,
чт[OACUTE] вы сделали, сюда приехав?
-- Ох, об этом спросите всех здешних. А впрочем пожалуй и я расскажу.
Он рассказал, но мы уже приводить рассказа не будем. Рассказывал сухо,
бегло. О восторгах любви своей не говорил вовсе. Рассказал однако как
решимость застрелиться в нем прошла "в виду новых фактов". Он рассказывал
не мотивируя, не вдаваясь в подробности. Да и следователи не очень его на
этот раз беспокоили: ясно было, что и для них не в том состоит теперь
главный пункт.
-- Мы это всђ проверим, ко всему еще возвратимся при допросе свидетелей,
который будет конечно происходить в вашем присутствии, -- заключил допрос
Николай Парфенович. -- Теперь же позвольте обратиться к вам с просьбою
выложить сюда на стол все ваши вещи, находящиеся при вас, а главное все
деньги, какие только теперь имеете.
-- Деньги, господа? Извольте, понимаю, что надо. Удивляюсь даже, как ра