ми на вопросы следователя он становился всђ мрачнее и мрачнее. И
вдруг как раз в это мгновение разразилась опять неожиданная сцена. Дело в
том, что Грушеньку хоть давеча и удалили, но увели не очень далеко, всего
только в третью комнату от той голубой комнаты, в которой происходил теперь
допрос. Это была маленькая комнатка в одно окно, сейчас за тою большою
комнатой, в которой ночью танцовали и шел пир горой. Там сидела она, а с
ней пока один только Максимов, ужасно пораженный, ужасно струсивший и к ней
прилепившийся, как бы ища около нее спасения. У ихней двери стоял какой-то
мужик с бляхой на груди. Грушенька плакала, и вот вдруг, когда горе уж
слишком подступило к душе ее, она вскочила, всплеснула руками и, прокричав
громким воплем: "горе мое, горе!" бросилась вон из комнаты к нему, к своему
Мите, и так неожиданно, что ее никто не успел остановить. Митя же, заслышав
вопль ее, так и задрожал, вскочил, завопил и стремглав бросился к ней
навстречу, как бы не помня себя. Но им опять сойтись не дали, хотя они уже
увидели друг друга. Его крепко схватили за руки: он бился, рвался,
понадобилось троих или четверых, чтоб удержать его. Схватили и ее, и он
видел, как она с криком простирала к нему руки, когда ее увлекали. Когда
кончилась сцена, он опомнился опять на прежнем месте, за столом, против
следователя, и выкрикивал, обращаясь к ним:
-- Чт[OACUTE] вам в ней? Зачем вы ее мучаете? Она невинна, невинна!..
Его уговаривали прокурор и следователь. Так прошло некоторое время, минут
десять; наконец в комнату поспешно вошел отлучившийся было Михаил Макарович
и громко, в возбуждении, проговорил прокурору:
-- Она удалена, она внизу, не позволите ли мне сказать, господа, всего одно
слово этому несчастному человеку? При вас, господа, при вас!
-- Сделайте милость, Михаил Макарович, -- ответил следователь, -- в
настоящем случае мы не имеем ничего сказать против.
-- Дмитрий Федорович, слушай, батюшка, -- начал, обращаясь к Мите, Михаил
Макарович, и всђ взволнованное лицо его выражало горячее отеческое почти
сострадание к несчастному, -- я твою Аграфену Александровну отвел вниз сам
и передал хозяйским дочерям и с ней там теперь безотлучно этот старичок
Максимов, и я ее уговорил, слышь ты? -- уговорил и успокоил, внушил, что
тебе надо же оправдаться, так чтоб она не мешала, чтоб не нагоняла на тебя
тоски, не то ты можешь смутиться и на себя неправильно показать, понимаешь?
Ну, одним словом, говорил, и она поняла. Она, брат, умница, она добрая, она
руки у меня, старого, полезла было целовать, за тебя просила. Сама послала
меня сюда сказать тебе, чтоб ты за нее был спокоен, да и надо, голубчик,
надо, чтоб я пошел и сказал ей, что ты спокоен и за нее утешен. Итак,
успокойся, пойми ты это. Я пред ней виноват, она христианская душа, да,
господа, это кроткая душа и ни в чем неповинная. Так как же ей сказать,
Дмитрий Федорович, будешь сидеть спокоен аль нет?
Добряк наговорил много лишнего, но горе Грушеньки, горе человеческое,
проникло в его добрую душу, и даже слезы стояли в глазах его. Митя вскочил
и бросился к нему.
-- Простите, господа, позвольте, о, позвольте! -- вскричал он, --
ангельская, ангельская вы душа, Михаил Макарович, благодарю за нее! Буду,
буду спокоен, весел буду, передайте ей по безмерной доброте души вашей, что
я весел, весел, смеяться даже начну сейчас, зная, что с ней такой
ангел-хранитель, как вы. Сейчас всђ покончу и только что освобожусь, сейчас
и к ней, она увидит, пусть жде
вдруг как раз в это мгновение разразилась опять неожиданная сцена. Дело в
том, что Грушеньку хоть давеча и удалили, но увели не очень далеко, всего
только в третью комнату от той голубой комнаты, в которой происходил теперь
допрос. Это была маленькая комнатка в одно окно, сейчас за тою большою
комнатой, в которой ночью танцовали и шел пир горой. Там сидела она, а с
ней пока один только Максимов, ужасно пораженный, ужасно струсивший и к ней
прилепившийся, как бы ища около нее спасения. У ихней двери стоял какой-то
мужик с бляхой на груди. Грушенька плакала, и вот вдруг, когда горе уж
слишком подступило к душе ее, она вскочила, всплеснула руками и, прокричав
громким воплем: "горе мое, горе!" бросилась вон из комнаты к нему, к своему
Мите, и так неожиданно, что ее никто не успел остановить. Митя же, заслышав
вопль ее, так и задрожал, вскочил, завопил и стремглав бросился к ней
навстречу, как бы не помня себя. Но им опять сойтись не дали, хотя они уже
увидели друг друга. Его крепко схватили за руки: он бился, рвался,
понадобилось троих или четверых, чтоб удержать его. Схватили и ее, и он
видел, как она с криком простирала к нему руки, когда ее увлекали. Когда
кончилась сцена, он опомнился опять на прежнем месте, за столом, против
следователя, и выкрикивал, обращаясь к ним:
-- Чт[OACUTE] вам в ней? Зачем вы ее мучаете? Она невинна, невинна!..
Его уговаривали прокурор и следователь. Так прошло некоторое время, минут
десять; наконец в комнату поспешно вошел отлучившийся было Михаил Макарович
и громко, в возбуждении, проговорил прокурору:
-- Она удалена, она внизу, не позволите ли мне сказать, господа, всего одно
слово этому несчастному человеку? При вас, господа, при вас!
-- Сделайте милость, Михаил Макарович, -- ответил следователь, -- в
настоящем случае мы не имеем ничего сказать против.
-- Дмитрий Федорович, слушай, батюшка, -- начал, обращаясь к Мите, Михаил
Макарович, и всђ взволнованное лицо его выражало горячее отеческое почти
сострадание к несчастному, -- я твою Аграфену Александровну отвел вниз сам
и передал хозяйским дочерям и с ней там теперь безотлучно этот старичок
Максимов, и я ее уговорил, слышь ты? -- уговорил и успокоил, внушил, что
тебе надо же оправдаться, так чтоб она не мешала, чтоб не нагоняла на тебя
тоски, не то ты можешь смутиться и на себя неправильно показать, понимаешь?
Ну, одним словом, говорил, и она поняла. Она, брат, умница, она добрая, она
руки у меня, старого, полезла было целовать, за тебя просила. Сама послала
меня сюда сказать тебе, чтоб ты за нее был спокоен, да и надо, голубчик,
надо, чтоб я пошел и сказал ей, что ты спокоен и за нее утешен. Итак,
успокойся, пойми ты это. Я пред ней виноват, она христианская душа, да,
господа, это кроткая душа и ни в чем неповинная. Так как же ей сказать,
Дмитрий Федорович, будешь сидеть спокоен аль нет?
Добряк наговорил много лишнего, но горе Грушеньки, горе человеческое,
проникло в его добрую душу, и даже слезы стояли в глазах его. Митя вскочил
и бросился к нему.
-- Простите, господа, позвольте, о, позвольте! -- вскричал он, --
ангельская, ангельская вы душа, Михаил Макарович, благодарю за нее! Буду,
буду спокоен, весел буду, передайте ей по безмерной доброте души вашей, что
я весел, весел, смеяться даже начну сейчас, зная, что с ней такой
ангел-хранитель, как вы. Сейчас всђ покончу и только что освобожусь, сейчас
и к ней, она увидит, пусть жде