т ваша казенщина, это ведь у вас правило, вот на
чем вся ваша хитрость-то зиждется! Да ведь это вы мужиков усыпляйте
подобными хитростями, а не меня. Я ведь понимаю дело, сам служил, ха-ха-ха!
Не сердитесь, господа, прощаете дерзость? -- крикнул он, смотря на них с
удивительным почти добродушием. -- Ведь Митька Карамазов сказал, стало быть
можно и извинить, потому умному человеку не извинительно, а Митьке
извинительно! Ха-ха!
Николай Парфенович слушал и тоже смеялся. Прокурор хоть и не смеялся, но
зорко, не спуская глаз, разглядывал Митю, как бы не желая упустить ни
малейшего словечка, ни малейшего движения его, ни малейшего сотрясения
малейшей черточки в лице его.
-- Мы однако так и начали с вами первоначально, -- отозвался, всђ продолжая
смеяться, Николай Парфенович, -- что не стали сбирать вас вопросами: как вы
встали поутру и что скушали, а начали даже со слишком существенного.
-- Понимаю, понял и оценил, и еще более ценю настоящую вашу доброту со
мной, беспримерную, достойную благороднейших душ. Мы тут трое сошлись люди
благородные, и пусть всђ у нас так и будет на взаимном доверии образованных
и светских людей, связанных дворянством и честью. Во всяком случае
позвольте мне считать вас за лучших друзей моих в эту минуту жизни моей. в
эту минуту унижения чести моей! Ведь не обидно это вам, господа, не обидно?
-- Напротив, вы всђ это так прекрасно выразили, Дмитрий Федорович, -- важно
и одобрительно согласился Николай Парфенович.
-- А мелочи, господа, все эти крючкотворные мелочи прочь,-- восторженно
воскликнул Митя, -- а то это просто выйдет чорт знает что, ведь не правда
ли?
-- Вполне последую вашим благоразумным советам. -- ввязался вдруг прокурор,
обращаясь к Мите, -- но от вопроса моего однако не откажусь. Нам слишком
существенно необходимо узнать, для чего именно вам понадобилась такая
сумма, то есть именно в три тысячи?
-- Для чего понадобилась? Ну, для того, для сего... ну, долг отдать.
-- Кому именно?
-- Это положительно отказываюсь сказать, господа! Видите, не потому чтоб не
мог сказать, али не смел, али опасался, потому что всђ это плевое дело и
совершенные пустяки, а -- потому не скажу, что тут принцип: это моя частная
жизнь, и я не позволю вторгаться в мою частную жизнь. Вот мой принцип. Ваш
вопрос до дела не относится, а всђ, что до дела не относится, есть моя
частная жизнь! Долг хотел отдать, долг чести хотел отдать, а кому -- не
скажу.
-- Позвольте нам записать это, -- сказал прокурор.
-- Сделайте одолжение. Так и записывайте: что не скажу и не скажу. Пишите,
господа, что считаю даже бесчестным это сказать. Эк у вас времени-то много
записывать!
-- Позвольте вас, милостивый государь, предупредить и еще раз вам
напомнить, если вы только не знали того,-- с особенным и весьма строгим
внушением проговорил прокурор, -- что вы имеете полное право не отвечать на
предлагаемые вам теперь вопросы, а мы, обратно, никакого не имеем права
вымогать у вас ответы, если вы сами уклоняетесь отвечать по той или другой
причине. Это дело личного соображения вашего. Но наше дело состоит
опять-таки в том, чтобы вам в подобном теперешнему случае представить на
вид и разъяснить всю ту степень вреда, который вы сами же себе производите,
отказываясь дать то или другое показание. Затем прошу продолжать.
-- Господа, я ведь не сержусь... я...--забормотал было Митя, несколько
сконфуженный внушением, -- вот-с видите, господа, этот самый Самсонов, к
которому я тогда пошел..
чем вся ваша хитрость-то зиждется! Да ведь это вы мужиков усыпляйте
подобными хитростями, а не меня. Я ведь понимаю дело, сам служил, ха-ха-ха!
Не сердитесь, господа, прощаете дерзость? -- крикнул он, смотря на них с
удивительным почти добродушием. -- Ведь Митька Карамазов сказал, стало быть
можно и извинить, потому умному человеку не извинительно, а Митьке
извинительно! Ха-ха!
Николай Парфенович слушал и тоже смеялся. Прокурор хоть и не смеялся, но
зорко, не спуская глаз, разглядывал Митю, как бы не желая упустить ни
малейшего словечка, ни малейшего движения его, ни малейшего сотрясения
малейшей черточки в лице его.
-- Мы однако так и начали с вами первоначально, -- отозвался, всђ продолжая
смеяться, Николай Парфенович, -- что не стали сбирать вас вопросами: как вы
встали поутру и что скушали, а начали даже со слишком существенного.
-- Понимаю, понял и оценил, и еще более ценю настоящую вашу доброту со
мной, беспримерную, достойную благороднейших душ. Мы тут трое сошлись люди
благородные, и пусть всђ у нас так и будет на взаимном доверии образованных
и светских людей, связанных дворянством и честью. Во всяком случае
позвольте мне считать вас за лучших друзей моих в эту минуту жизни моей. в
эту минуту унижения чести моей! Ведь не обидно это вам, господа, не обидно?
-- Напротив, вы всђ это так прекрасно выразили, Дмитрий Федорович, -- важно
и одобрительно согласился Николай Парфенович.
-- А мелочи, господа, все эти крючкотворные мелочи прочь,-- восторженно
воскликнул Митя, -- а то это просто выйдет чорт знает что, ведь не правда
ли?
-- Вполне последую вашим благоразумным советам. -- ввязался вдруг прокурор,
обращаясь к Мите, -- но от вопроса моего однако не откажусь. Нам слишком
существенно необходимо узнать, для чего именно вам понадобилась такая
сумма, то есть именно в три тысячи?
-- Для чего понадобилась? Ну, для того, для сего... ну, долг отдать.
-- Кому именно?
-- Это положительно отказываюсь сказать, господа! Видите, не потому чтоб не
мог сказать, али не смел, али опасался, потому что всђ это плевое дело и
совершенные пустяки, а -- потому не скажу, что тут принцип: это моя частная
жизнь, и я не позволю вторгаться в мою частную жизнь. Вот мой принцип. Ваш
вопрос до дела не относится, а всђ, что до дела не относится, есть моя
частная жизнь! Долг хотел отдать, долг чести хотел отдать, а кому -- не
скажу.
-- Позвольте нам записать это, -- сказал прокурор.
-- Сделайте одолжение. Так и записывайте: что не скажу и не скажу. Пишите,
господа, что считаю даже бесчестным это сказать. Эк у вас времени-то много
записывать!
-- Позвольте вас, милостивый государь, предупредить и еще раз вам
напомнить, если вы только не знали того,-- с особенным и весьма строгим
внушением проговорил прокурор, -- что вы имеете полное право не отвечать на
предлагаемые вам теперь вопросы, а мы, обратно, никакого не имеем права
вымогать у вас ответы, если вы сами уклоняетесь отвечать по той или другой
причине. Это дело личного соображения вашего. Но наше дело состоит
опять-таки в том, чтобы вам в подобном теперешнему случае представить на
вид и разъяснить всю ту степень вреда, который вы сами же себе производите,
отказываясь дать то или другое показание. Затем прошу продолжать.
-- Господа, я ведь не сержусь... я...--забормотал было Митя, несколько
сконфуженный внушением, -- вот-с видите, господа, этот самый Самсонов, к
которому я тогда пошел..