сково его принимала, почему-то
интересуясь им до самого последнего времени. Со следователем же
познакомиться еще не успел, но однако встречал и его и даже говорил с ним
раз или два, оба раза о женском поле.
-- Вы, Николай Парфеныч, искуснейший, как я вижу, следователь, -- весело
рассмеялся вдруг Митя, -- но я вам теперь сам помогу. О, господа, я
воскрешен... и не претендуйте на меня, что я так запросто и так прямо к вам
обращаюсь. К тому же я немного пьян, я это вам скажу откровенно. Я,
кажется, имел честь... честь и удовольствие встречать вас, Николай
Парфеныч, у родственника моего Миусова... Господа, господа, я не претендую
на равенство, я ведь понимаю же, кто я такой теперь пред вами сижу. На мне
лежит... если только показания на меня дал Григорий... то лежит, -- о
конечно уж лежит -- страшное подозрение! Ужас, ужас -- я ведь понимаю же
это! Но к делу, господа, я готов, и мы это в один миг теперь и покончим,
потому что, послушайте, послушайте, господа. Ведь если я знаю, что я не
виновен, то уж конечно в один миг покончим! Так ли? Так ли?
Митя говорил скоро и много, нервно и экспансивно и как бы решительно
принимая своих слушателей за лучших друзей своих.
-- Итак, мы пока запишем, что вы отвергаете взводимое на вас обвинение
радикально, -- внушительно проговорил Николай Парфенович и, повернувшись к
писарю, вполголоса продиктовал ему, что надо записать.
-- Записывать? Вы хотите это записывать? Что ж, записывайте, я согласен,
даю полное мое согласие, господа... Только видите... Стойте, стойте,
запишите так: "В буйстве он виновен, в тяжких побоях, нанесенных бедному
старику, виновен. Ну там еще про себя внутри, в глубине сердца своего
виновен, -- но это уже не надо писать (повернулся он вдруг к писарю), это
уже моя частная жизнь, господа, это уже вас не касается, эти глубины-то
сердца, то есть... Но в убийстве старика отца -- не виновен! Это дикая
мысль! Это совершенно дикая мысль!.. Я вам докажу и вы убедитесь мгновенно.
Вы будете смеяться, господа, сами будете хохотать над вашим подозрением!..
-- Успокойтесь, Дмитрий Федорович, -- напомнил следователь, как бы видимо
желая победить исступленного своим спокойствием. -- Прежде чем будем
продолжать допрос, я бы желал, если вы только согласитесь ответить, слышать
от вас подтверждение того факта, что кажется вы не любили покойного Федора
Павловича, были с ним в какой-то постоянной ссоре... Здесь по крайней мере,
четверть часа назад, вы, кажется, изволили произнести, что даже хотели
убить его: "Не убил, воскликнули вы, но хотел убить!"
-- Я это воскликнул? Ох, это может быть, господа! Да, к несчастию, я хотел
убить его, много раз хотел... к несчастью, к несчастию!
-- Хотели. Не согласитесь ли вы объяснить, какие собственно принципы
руководствовали вас в такой ненависти к личности вашего родителя?
-- Что ж объяснять, господа! -- угрюмо вскинул плечами Митя, потупясь. -- Я
ведь не скрывал моих чувств, весь город об этом знает, -- знают все в
трактире. Еще недавно в монастыре заявил в келье старца Зосимы... В тот же
день, вечером, бил и чуть не убил отца и поклялся, что опять приду и убью,
при свидетелях... О, тысяча свидетелей! Весь месяц кричал, все свидетели!..
Факт на лицо, факт говорит, кричит, но -- чувства, господа, чувства, это уж
другое. Видите, господа (нахмурился Митя), мне кажется, что про чувства вы
не имеете права меня спрашивать. Вы хоть и облечены, я понимаю это, но это
дело мое, мое внутреннее дело, интимное, но...
интересуясь им до самого последнего времени. Со следователем же
познакомиться еще не успел, но однако встречал и его и даже говорил с ним
раз или два, оба раза о женском поле.
-- Вы, Николай Парфеныч, искуснейший, как я вижу, следователь, -- весело
рассмеялся вдруг Митя, -- но я вам теперь сам помогу. О, господа, я
воскрешен... и не претендуйте на меня, что я так запросто и так прямо к вам
обращаюсь. К тому же я немного пьян, я это вам скажу откровенно. Я,
кажется, имел честь... честь и удовольствие встречать вас, Николай
Парфеныч, у родственника моего Миусова... Господа, господа, я не претендую
на равенство, я ведь понимаю же, кто я такой теперь пред вами сижу. На мне
лежит... если только показания на меня дал Григорий... то лежит, -- о
конечно уж лежит -- страшное подозрение! Ужас, ужас -- я ведь понимаю же
это! Но к делу, господа, я готов, и мы это в один миг теперь и покончим,
потому что, послушайте, послушайте, господа. Ведь если я знаю, что я не
виновен, то уж конечно в один миг покончим! Так ли? Так ли?
Митя говорил скоро и много, нервно и экспансивно и как бы решительно
принимая своих слушателей за лучших друзей своих.
-- Итак, мы пока запишем, что вы отвергаете взводимое на вас обвинение
радикально, -- внушительно проговорил Николай Парфенович и, повернувшись к
писарю, вполголоса продиктовал ему, что надо записать.
-- Записывать? Вы хотите это записывать? Что ж, записывайте, я согласен,
даю полное мое согласие, господа... Только видите... Стойте, стойте,
запишите так: "В буйстве он виновен, в тяжких побоях, нанесенных бедному
старику, виновен. Ну там еще про себя внутри, в глубине сердца своего
виновен, -- но это уже не надо писать (повернулся он вдруг к писарю), это
уже моя частная жизнь, господа, это уже вас не касается, эти глубины-то
сердца, то есть... Но в убийстве старика отца -- не виновен! Это дикая
мысль! Это совершенно дикая мысль!.. Я вам докажу и вы убедитесь мгновенно.
Вы будете смеяться, господа, сами будете хохотать над вашим подозрением!..
-- Успокойтесь, Дмитрий Федорович, -- напомнил следователь, как бы видимо
желая победить исступленного своим спокойствием. -- Прежде чем будем
продолжать допрос, я бы желал, если вы только согласитесь ответить, слышать
от вас подтверждение того факта, что кажется вы не любили покойного Федора
Павловича, были с ним в какой-то постоянной ссоре... Здесь по крайней мере,
четверть часа назад, вы, кажется, изволили произнести, что даже хотели
убить его: "Не убил, воскликнули вы, но хотел убить!"
-- Я это воскликнул? Ох, это может быть, господа! Да, к несчастию, я хотел
убить его, много раз хотел... к несчастью, к несчастию!
-- Хотели. Не согласитесь ли вы объяснить, какие собственно принципы
руководствовали вас в такой ненависти к личности вашего родителя?
-- Что ж объяснять, господа! -- угрюмо вскинул плечами Митя, потупясь. -- Я
ведь не скрывал моих чувств, весь город об этом знает, -- знают все в
трактире. Еще недавно в монастыре заявил в келье старца Зосимы... В тот же
день, вечером, бил и чуть не убил отца и поклялся, что опять приду и убью,
при свидетелях... О, тысяча свидетелей! Весь месяц кричал, все свидетели!..
Факт на лицо, факт говорит, кричит, но -- чувства, господа, чувства, это уж
другое. Видите, господа (нахмурился Митя), мне кажется, что про чувства вы
не имеете права меня спрашивать. Вы хоть и облечены, я понимаю это, но это
дело мое, мое внутреннее дело, интимное, но...