т! Господа, -- оборотился он вдруг к
прокурору и следователю, -- теперь всю вам душу мою открою, всю изолью, мы
это мигом покончим, весело покончим -- под конец ведь будем же смеяться,
будем? Но, господа, эта женщина -- царица души моей! О, позвольте мне это
сказать, это-то я уж вам открою... Я ведь вижу же, что я с благороднейшими
людьми: это свет, это святыня моя, и если б вы только знали! Слышали ее
крики: "с тобой хоть на казнь!" А что я ей дал, я, нищий, голяк, за что
такая любовь ко мне, стою ли я, неуклюжая, позорная тварь и с позорным
лицом, такой любви, чтоб со мной ей в каторгу идти? За меня в ногах у вас
давеча валялась, она, гордая и ни в чем неповинная! Как же мне не обожать
ее, не вопить, не стремиться к ней как сейчас? О, господа, простите! Но
теперь, теперь я утешен!
И он упал на стул и, закрыв обеими ладонями лицо, навзрыд заплакал. Но это
были уже счастливые слезы. Он мигом опомнился. Старик исправник был очень
доволен, да кажется и юристы тоже: они почувствовали, что допрос вступит
сейчас в новый фазис. Проводив исправника, Митя просто повеселел.
-- Ну, господа, теперь ваш, ваш вполне. И... если б только не все эти
мелочи, то мы бы сейчас же и сговорились. Я опять про мелочи. Я ваш,
господа, но, клянусь, нужно взаимное доверие, -- ваше ко мне и мое к вам,
-- иначе мы никогда не покончим. Для вас же говорю. К делу, господа, к
делу, и главное не ройтесь вы так в душе моей, не терзайте ее пустяками. а
спрашивайте одно. только дело и факты, и я вас сейчас же удовлетворю. А
мелочи к чорту!
Так восклицал Митя. Допрос начался вновь.
IV. МЫТАРСТВО ВТОРОЕ.
-- Вы не поверите, как вы нас самих ободряете, Дмитрий Федорович, вашею
этою готовностью... -- заговорил Николай Парфенович с оживленным видом и с
видимым удовольствием, засиявшим в больших светло-серых на выкате, очень
близоруких впрочем глазах его, с которых он за минуту пред тем снял очки.
-- И вы справедливо сейчас заметили насчет этой взаимной нашей
доверенности, без которой иногда даже и невозможно в подобной важности
делах, в том случае и смысле, если подозреваемое лицо действительно желает,
надеется и может оправдать себя. С нашей стороны мы употребим всђ, что от
нас зависит, и вы сами могли видеть даже и теперь, как мы ведем это дело...
Вы одобряете, Ипполит Кириллович? -- обратился он вдруг к прокурору.
-- О, без сомнения, -- одобрил прокурор, хотя и несколько суховато
сравнительно с порывом Николая Парфеновича.
Замечу раз навсегда: новоприбывший к нам Николай Парфенович, с самого
начала своего у нас поприща, почувствовал к нашему Ипполиту Кирилловичу,
прокурору, необыкновенное уважение, и почти сердцем сошелся с ним. Это был
почти единственный человек, который безусловно поверил в необычайный
психологический и ораторский талант нашего "обиженного по службе" Ипполита
Кирилловича и вполне верил и в то, что тот обижен. О нем слышал он еще в
Петербурге. Зато в свою очередь молоденький Николай Парфенович оказался
единственным тоже человеком в целом мире, которого искренно полюбил наш
"обиженный" прокурор. Дорогой сюда они успели кое в чем сговориться и
условиться насчет предстоящего дела и теперь, за столом, востренький ум
Николая Парфеновича схватывал на лету и понимал всякое указание, всякое
движение в лице своего старшего сотоварища, с полуслова, со взгляда, с
подмига глазком.
-- Господа, предоставьте мне только самому рассказать и не перебивайте
пустяками, и я вам мигом всђ изложу, -- кипятился Митя
прокурору и следователю, -- теперь всю вам душу мою открою, всю изолью, мы
это мигом покончим, весело покончим -- под конец ведь будем же смеяться,
будем? Но, господа, эта женщина -- царица души моей! О, позвольте мне это
сказать, это-то я уж вам открою... Я ведь вижу же, что я с благороднейшими
людьми: это свет, это святыня моя, и если б вы только знали! Слышали ее
крики: "с тобой хоть на казнь!" А что я ей дал, я, нищий, голяк, за что
такая любовь ко мне, стою ли я, неуклюжая, позорная тварь и с позорным
лицом, такой любви, чтоб со мной ей в каторгу идти? За меня в ногах у вас
давеча валялась, она, гордая и ни в чем неповинная! Как же мне не обожать
ее, не вопить, не стремиться к ней как сейчас? О, господа, простите! Но
теперь, теперь я утешен!
И он упал на стул и, закрыв обеими ладонями лицо, навзрыд заплакал. Но это
были уже счастливые слезы. Он мигом опомнился. Старик исправник был очень
доволен, да кажется и юристы тоже: они почувствовали, что допрос вступит
сейчас в новый фазис. Проводив исправника, Митя просто повеселел.
-- Ну, господа, теперь ваш, ваш вполне. И... если б только не все эти
мелочи, то мы бы сейчас же и сговорились. Я опять про мелочи. Я ваш,
господа, но, клянусь, нужно взаимное доверие, -- ваше ко мне и мое к вам,
-- иначе мы никогда не покончим. Для вас же говорю. К делу, господа, к
делу, и главное не ройтесь вы так в душе моей, не терзайте ее пустяками. а
спрашивайте одно. только дело и факты, и я вас сейчас же удовлетворю. А
мелочи к чорту!
Так восклицал Митя. Допрос начался вновь.
IV. МЫТАРСТВО ВТОРОЕ.
-- Вы не поверите, как вы нас самих ободряете, Дмитрий Федорович, вашею
этою готовностью... -- заговорил Николай Парфенович с оживленным видом и с
видимым удовольствием, засиявшим в больших светло-серых на выкате, очень
близоруких впрочем глазах его, с которых он за минуту пред тем снял очки.
-- И вы справедливо сейчас заметили насчет этой взаимной нашей
доверенности, без которой иногда даже и невозможно в подобной важности
делах, в том случае и смысле, если подозреваемое лицо действительно желает,
надеется и может оправдать себя. С нашей стороны мы употребим всђ, что от
нас зависит, и вы сами могли видеть даже и теперь, как мы ведем это дело...
Вы одобряете, Ипполит Кириллович? -- обратился он вдруг к прокурору.
-- О, без сомнения, -- одобрил прокурор, хотя и несколько суховато
сравнительно с порывом Николая Парфеновича.
Замечу раз навсегда: новоприбывший к нам Николай Парфенович, с самого
начала своего у нас поприща, почувствовал к нашему Ипполиту Кирилловичу,
прокурору, необыкновенное уважение, и почти сердцем сошелся с ним. Это был
почти единственный человек, который безусловно поверил в необычайный
психологический и ораторский талант нашего "обиженного по службе" Ипполита
Кирилловича и вполне верил и в то, что тот обижен. О нем слышал он еще в
Петербурге. Зато в свою очередь молоденький Николай Парфенович оказался
единственным тоже человеком в целом мире, которого искренно полюбил наш
"обиженный" прокурор. Дорогой сюда они успели кое в чем сговориться и
условиться насчет предстоящего дела и теперь, за столом, востренький ум
Николая Парфеновича схватывал на лету и понимал всякое указание, всякое
движение в лице своего старшего сотоварища, с полуслова, со взгляда, с
подмига глазком.
-- Господа, предоставьте мне только самому рассказать и не перебивайте
пустяками, и я вам мигом всђ изложу, -- кипятился Митя