шны, я великодушны. Но я
былем здзивђны (был удивлен), когда видел твоих любовников. Пан Митя в том
покое давал мне тржи тысђнцы, чтоб я отбыл. Я плюнул пану в физию.
-- Как? Он тебе деньги за меня давал? -- истерически вскричала Грушенька.
-- Правда, Митя? Да как ты смел! Разве я продажная?
-- Пане, пане, -- возопил Митя, -- она чиста и сияет, и никогда я не был ее
любовником! Это ты соврал...
-- Как смеешь ты меня пред ним защищать. -- вопила Грушенька, -- не из
добродетели я чиста была и не потому что Кузьмы боялась, а чтобы пред ним
гордой быть и чтобы право иметь ему подлеца сказать, когда встречу. Да
неужто ж он с тебя денег не взял?
-- Да брал же, брал! -- воскликнул Митя, -- да только все три тысячи разом
захотел, а я всего семьсот задатку давал.
-- Ну и понятно: прослышал, что у меня деньги есть, а потому и приехал
венчаться!
-- Пани Агриппина, -- закричал пан, -- я рыцарь, я шляхтич, а не лайдак! Я
пшибыл взять тебя в супругу, а вижу нову пани, не ту, что прежде, а упарту
и без встыду (своенравную и бесстыдную).
-- А и убирайся откуда приехал! Велю тебя сейчас прогнать и прогонят! --
крикнула в исступлении Грушенька. -- Дура, дура была я, что пять лет себя
мучила! Да и не за него себя мучила вовсе, я со злобы себя мучила! Да и не
он это вовсе! Разве он был такой? Это отец его какой-то! Это где ты
парик-то себе заказал? Тот был сокол, а это селезень. Тот смеялся и мне
песни пел... А я-то, я-то пять лет слезами заливалась, проклятая я дура,
низкая я, бесстыжая!
Она упала на свое кресло и закрыла лицо ладонями. В эту минуту вдруг
раздался в соседней комнате слева хор собравшихся наконец Мокринских девок,
-- залихватская плясовая песня.
-- Т[OACUTE] есть с[OACUTE]дом! -- взревел вдруг пан Врублевский. --
Хозяин, прогони бесстыжих!
Хозяин, который давно уже с любопытством заглядывал в дверь, слыша крик и
чуя, что гости перессорились, тотчас явился в комнату.
-- Ты чего кричишь, глотку рвешь? -- обратился он к Врублевскому с какою-то
непонятною даже невежливостью.
-- Скотина! -- заорал было пан Врублевский.
-- Скотина? А ты в какие карты сейчас играл? Я подал тебе колоду, а ты мои
спрятал! Ты в поддельные карты играл! Я тебя за поддельные карты в Сибирь
могу упрятать, знаешь ты это, потому оно всђ одно что бумажки поддельные...
-- И, подойдя к дивану, он засунул пальцы между спинкой и подушкой дивана и
вытащил оттуда нераспечатанную колоду карт.
-- Вот она моя колода, не распечатана! -- Он поднял ее и показал всем
кругом: -- я ведь видел оттелева, как он мою колоду сунул в щель, а своей
подменил, -- шильник ты этакой, а не пан!
-- А я видел, как тот пан два раза передернул, -- крикнул Калганов.
-- Ах как стыдно, ах как стыдно! -- воскликнула Грушенька, сплеснув руками,
и воистину покраснела от стыда. -- Господи, экой, экой стал человек!
-- И я это думал. -- крикнул Митя. Но не успел он это выговорить, как пан
Врублевский, сконфуженный и взбешенный, обратясь ко Грушеньке и грозя ей
кулаком, закричал:
-- Публична шельма! -- Но не успел он и воскликнуть, как Митя бросился на
него, обхватил его обеими руками, поднял на воздух и в один миг вынес его
из залы в комнату направо, в которую сейчас только водил их обоих.
-- Я его там на пол положил! -- возвестил он, тотчас же возвратившись и
задыхаясь от волнения, -- дерется каналья, небось не придет оттуда!.. -- Он
запер одну половинку двери и, держа настежь другую, воскликнул к маленькому
пану:
--
былем здзивђны (был удивлен), когда видел твоих любовников. Пан Митя в том
покое давал мне тржи тысђнцы, чтоб я отбыл. Я плюнул пану в физию.
-- Как? Он тебе деньги за меня давал? -- истерически вскричала Грушенька.
-- Правда, Митя? Да как ты смел! Разве я продажная?
-- Пане, пане, -- возопил Митя, -- она чиста и сияет, и никогда я не был ее
любовником! Это ты соврал...
-- Как смеешь ты меня пред ним защищать. -- вопила Грушенька, -- не из
добродетели я чиста была и не потому что Кузьмы боялась, а чтобы пред ним
гордой быть и чтобы право иметь ему подлеца сказать, когда встречу. Да
неужто ж он с тебя денег не взял?
-- Да брал же, брал! -- воскликнул Митя, -- да только все три тысячи разом
захотел, а я всего семьсот задатку давал.
-- Ну и понятно: прослышал, что у меня деньги есть, а потому и приехал
венчаться!
-- Пани Агриппина, -- закричал пан, -- я рыцарь, я шляхтич, а не лайдак! Я
пшибыл взять тебя в супругу, а вижу нову пани, не ту, что прежде, а упарту
и без встыду (своенравную и бесстыдную).
-- А и убирайся откуда приехал! Велю тебя сейчас прогнать и прогонят! --
крикнула в исступлении Грушенька. -- Дура, дура была я, что пять лет себя
мучила! Да и не за него себя мучила вовсе, я со злобы себя мучила! Да и не
он это вовсе! Разве он был такой? Это отец его какой-то! Это где ты
парик-то себе заказал? Тот был сокол, а это селезень. Тот смеялся и мне
песни пел... А я-то, я-то пять лет слезами заливалась, проклятая я дура,
низкая я, бесстыжая!
Она упала на свое кресло и закрыла лицо ладонями. В эту минуту вдруг
раздался в соседней комнате слева хор собравшихся наконец Мокринских девок,
-- залихватская плясовая песня.
-- Т[OACUTE] есть с[OACUTE]дом! -- взревел вдруг пан Врублевский. --
Хозяин, прогони бесстыжих!
Хозяин, который давно уже с любопытством заглядывал в дверь, слыша крик и
чуя, что гости перессорились, тотчас явился в комнату.
-- Ты чего кричишь, глотку рвешь? -- обратился он к Врублевскому с какою-то
непонятною даже невежливостью.
-- Скотина! -- заорал было пан Врублевский.
-- Скотина? А ты в какие карты сейчас играл? Я подал тебе колоду, а ты мои
спрятал! Ты в поддельные карты играл! Я тебя за поддельные карты в Сибирь
могу упрятать, знаешь ты это, потому оно всђ одно что бумажки поддельные...
-- И, подойдя к дивану, он засунул пальцы между спинкой и подушкой дивана и
вытащил оттуда нераспечатанную колоду карт.
-- Вот она моя колода, не распечатана! -- Он поднял ее и показал всем
кругом: -- я ведь видел оттелева, как он мою колоду сунул в щель, а своей
подменил, -- шильник ты этакой, а не пан!
-- А я видел, как тот пан два раза передернул, -- крикнул Калганов.
-- Ах как стыдно, ах как стыдно! -- воскликнула Грушенька, сплеснув руками,
и воистину покраснела от стыда. -- Господи, экой, экой стал человек!
-- И я это думал. -- крикнул Митя. Но не успел он это выговорить, как пан
Врублевский, сконфуженный и взбешенный, обратясь ко Грушеньке и грозя ей
кулаком, закричал:
-- Публична шельма! -- Но не успел он и воскликнуть, как Митя бросился на
него, обхватил его обеими руками, поднял на воздух и в один миг вынес его
из залы в комнату направо, в которую сейчас только водил их обоих.
-- Я его там на пол положил! -- возвестил он, тотчас же возвратившись и
задыхаясь от волнения, -- дерется каналья, небось не придет оттуда!.. -- Он
запер одну половинку двери и, держа настежь другую, воскликнул к маленькому
пану:
--