ша, -- повернулся он опять
к мальчику. -- Да слушай: чтобы сыру там, пирогов страсбургских, сигов
копченых, ветчины, икры, ну и всего, всего, что только есть у них, рублей
этак на сто или на сто двадцать, как прежде было... Да слушай: гостинцев
чтобы не забыли, конфет, груш, арбуза два или три, аль четыре, -- ну нет,
арбуза-то одного довольно, а шоколаду, леденцов, монпансье, тягушек -- ну
всего, чт[OACUTE] тогда со мной в Мокрое уложили, с шампанским рублей на
триста чтобы было... Ну, вот и теперь чтобы так же точно. Да вспомни ты,
Миша, если ты, Миша... Ведь его Мишей зовут? -- опять обратился он к Петру
Ильичу.
-- Да постойте, -- перебил Петр Ильич, с беспокойством его слушая и
рассматривая, -- вы лучше сами пойдете, тогда и скажете, а он переврет.
-- Переврет, вижу, что переврет! Эх, Миша, а я было тебя поцеловать хотел
за комиссию... Коли не переврешь, десять рублей тебе, скачи скорей...
Шампанское, главное шампанское чтобы выкатили, да и коньячку, да и
красного, и белого, и всего этого как тогда. Они уж знают, как тогда было.
-- Да слушайте вы! -- с нетерпением уже перебил Петр Ильич. -- Я говорю:
пусть он только сбегает разменять, да прикажет, чтобы не запирали, а вы
пойдете и сами скажете... Давайте вашу кредитку. Марш, Миша, одна нога там,
другая тут! -- Петр Ильич, кажется, нарочно поскорей прогнал Мишу, потому
что тот как стал пред гостем, выпуча глаза на его кровавое лицо и
окровавленные руки с пучком денег в дрожавших пальцах, так и стоял, разиня
рот от удивления и страха и вероятно мало понял изо всего того, что ему
наказывал Митя.
-- Ну, теперь пойдемте мыться, -- сурово сказал Петр Ильич. -- Положите
деньги на стол, али суньте в карман... Вот так, идем. Да снимите сюртук.
И он стал ему помогать снять сюртук и вдруг опять вскрикнул:
-- Смотрите, у вас и сюртук в крови!
-- Это... это не сюртук. Только немного тут у рукава... А это вот только
здесь, где платок лежал. Из кармана просочилось. Я на платок-то у Фени сел,
кровь-то и просочилась, -- с какою-то удивительною доверчивостью тотчас же
объяснил Митя. Петр Ильич выслушал нахмурившись.
-- Угораздило же вас; подрались должно быть с кем, -- пробормотал он.
Начали мыться. Петр Ильич держал кувшин и подливал воду. Митя торопился и
плохо было намылил руки. (Руки у него дрожали, как припомнил потом Петр
Ильич.) Петр Ильич тотчас же велел намылить больше и тереть больше. Он как
будто брал какой-то верх над Митей в эту минуту, чем дальше, тем больше.
Заметим кстати: молодой человек был характера неробкого.
-- Смотрите, не отмыли под ногтями; ну, теперь трите лицо, вот тут: на
висках, у уха... Вы в этой рубашке и поедете? Куда это вы едете? Смотрите,
весь обшлаг правого рукава в крови.
-- Да, в крови, -- заметил Митя, рассматривая обшлаг рубашки.
-- Так перемените белье.
-- Некогда. А я вот, вот видите... -- продолжал с тою же доверчивостью
Митя, уже вытирая полотенцем лицо и руки и надевая сюртук, -- я вот здесь
край рукава загну, его и не видно будет под сюртуком... Видите!
-- Говорите теперь, где это вас угораздило? Подрались что ли с кем? Не в
трактире ли опять, как тогда? Не опять ли с капитаном как тогда, били его и
таскали? -- как бы с укоризною припомнил Петр Ильич. -- Кого еще прибили...
али убили пожалуй?
-- Вздор! -- проговорил Митя.
-- Как вздор?
-- Не надо, -- сказал Митя и вдруг усмехнулся: -- Это я старушонку одну на
площади сейчас раздавил.
-- Раздавили? Старушонку?
-- Ста
к мальчику. -- Да слушай: чтобы сыру там, пирогов страсбургских, сигов
копченых, ветчины, икры, ну и всего, всего, что только есть у них, рублей
этак на сто или на сто двадцать, как прежде было... Да слушай: гостинцев
чтобы не забыли, конфет, груш, арбуза два или три, аль четыре, -- ну нет,
арбуза-то одного довольно, а шоколаду, леденцов, монпансье, тягушек -- ну
всего, чт[OACUTE] тогда со мной в Мокрое уложили, с шампанским рублей на
триста чтобы было... Ну, вот и теперь чтобы так же точно. Да вспомни ты,
Миша, если ты, Миша... Ведь его Мишей зовут? -- опять обратился он к Петру
Ильичу.
-- Да постойте, -- перебил Петр Ильич, с беспокойством его слушая и
рассматривая, -- вы лучше сами пойдете, тогда и скажете, а он переврет.
-- Переврет, вижу, что переврет! Эх, Миша, а я было тебя поцеловать хотел
за комиссию... Коли не переврешь, десять рублей тебе, скачи скорей...
Шампанское, главное шампанское чтобы выкатили, да и коньячку, да и
красного, и белого, и всего этого как тогда. Они уж знают, как тогда было.
-- Да слушайте вы! -- с нетерпением уже перебил Петр Ильич. -- Я говорю:
пусть он только сбегает разменять, да прикажет, чтобы не запирали, а вы
пойдете и сами скажете... Давайте вашу кредитку. Марш, Миша, одна нога там,
другая тут! -- Петр Ильич, кажется, нарочно поскорей прогнал Мишу, потому
что тот как стал пред гостем, выпуча глаза на его кровавое лицо и
окровавленные руки с пучком денег в дрожавших пальцах, так и стоял, разиня
рот от удивления и страха и вероятно мало понял изо всего того, что ему
наказывал Митя.
-- Ну, теперь пойдемте мыться, -- сурово сказал Петр Ильич. -- Положите
деньги на стол, али суньте в карман... Вот так, идем. Да снимите сюртук.
И он стал ему помогать снять сюртук и вдруг опять вскрикнул:
-- Смотрите, у вас и сюртук в крови!
-- Это... это не сюртук. Только немного тут у рукава... А это вот только
здесь, где платок лежал. Из кармана просочилось. Я на платок-то у Фени сел,
кровь-то и просочилась, -- с какою-то удивительною доверчивостью тотчас же
объяснил Митя. Петр Ильич выслушал нахмурившись.
-- Угораздило же вас; подрались должно быть с кем, -- пробормотал он.
Начали мыться. Петр Ильич держал кувшин и подливал воду. Митя торопился и
плохо было намылил руки. (Руки у него дрожали, как припомнил потом Петр
Ильич.) Петр Ильич тотчас же велел намылить больше и тереть больше. Он как
будто брал какой-то верх над Митей в эту минуту, чем дальше, тем больше.
Заметим кстати: молодой человек был характера неробкого.
-- Смотрите, не отмыли под ногтями; ну, теперь трите лицо, вот тут: на
висках, у уха... Вы в этой рубашке и поедете? Куда это вы едете? Смотрите,
весь обшлаг правого рукава в крови.
-- Да, в крови, -- заметил Митя, рассматривая обшлаг рубашки.
-- Так перемените белье.
-- Некогда. А я вот, вот видите... -- продолжал с тою же доверчивостью
Митя, уже вытирая полотенцем лицо и руки и надевая сюртук, -- я вот здесь
край рукава загну, его и не видно будет под сюртуком... Видите!
-- Говорите теперь, где это вас угораздило? Подрались что ли с кем? Не в
трактире ли опять, как тогда? Не опять ли с капитаном как тогда, били его и
таскали? -- как бы с укоризною припомнил Петр Ильич. -- Кого еще прибили...
али убили пожалуй?
-- Вздор! -- проговорил Митя.
-- Как вздор?
-- Не надо, -- сказал Митя и вдруг усмехнулся: -- Это я старушонку одну на
площади сейчас раздавил.
-- Раздавили? Старушонку?
-- Ста