ть
постоял, рассеянно подошел к зеркалу в простенке, правою рукой приподнял
немного красную повязку со лба и стал разглядывать свои синяки и болячки,
которые еще не прошли. "Он один," -- подумал Митя, -- "по всем вероятностям
один". Федор Павлович отошел от зеркала, вдруг повернулся к окну и глянул в
него. Митя мигом отскочил в тень.
"Она может быть у него за ширмами, может быть уже спит", кольнуло его в
сердце. Федор Павлович от окна отошел. "Это он в окошко ее высматривал,
стало быть ее нет: чего ему в темноту смотреть?.. нетерпение значит
пожирает..." Митя тотчас подскочил и опять стал глядеть в окно. Старик уже
сидел пред столиком, видимо пригорюнившись. Наконец облокотился и приложил
правую ладонь к щеке. Митя жадно вглядывался.
"Один, один!" твердил он опять. "Если б она была тут, у него было бы другое
лицо". Странное дело: в его сердце вдруг закипела какая-то бессмысленная и
чудная досада на то, что ее тут нет. "Не на то, что ее тут нет", осмыслил и
сам ответил Митя себе тотчас же, -- "а на то, что никак наверно узнать не
могу, тут она или нет". Митя припоминал потом сам, что ум его был в ту
минуту ясен необыкновенно и соображал всђ до последней подробности,
схватывал каждую черточку. Но тоска, тоска неведения и нерешимости
нарастала в сердце его с быстротой непомерною. "Здесь она наконец или не
здесь?" злобно закипело у него в сердце. И он вдруг решился, протянул руку
и потихоньку постучал в раму окна. Он простучал условный знак старика со
Смердяковым: два первые раза потише, а потом три раза поскорее:
тук-тук-тук, -- знак, обозначивший, что "Грушенька пришла". Старик
вздрогнул, вздернул голову, быстро вскочил и бросился к окну. Митя отскочил
в тень. Федор Павлович отпер окно и высунул всю свою голову.
-- Грушенька, ты? Ты что ли? -- проговорил он каким-то дрожащим
полушепотом. -- Где ты маточка, ангелочик, где ты? -- Он был в страшном
волнении, он задыхался.
"Один!" решил Митя.
-- Где же ты? -- крикнул опять старик и высунул еще больше голову, высунул
ее с плечами, озираясь на все стороны, направо и налево; -- иди сюда; я
гостинчику приготовил, иди, покажу!..
"Это он про пакет с тремя тысячами", -- мелькнуло у Мити.
-- Да где же?.. Али у дверей? Сейчас отворю...
И старик чуть не вылез из окна, заглядывая направо, в сторону, где была
дверь в сад, и стараясь разглядеть в темноте. Чрез секунду он непременно
побежал бы отпирать двери, не дождавшись ответа Грушеньки. Митя смотрел
сбоку и не шевелился. Весь столь противный ему профиль старика, весь
отвисший кадык его, нос крючком, улыбающийся в сладостном ожидании, губы
его, всђ это ярко было освещено косым светом лампы слева из комнаты.
Страшная, неистовая злоба закипела вдруг в сердце Мити: "Вот он, его
соперник, его мучитель, мучитель его жизни!" Это был прилив той самой
внезапной, мстительной и неистовой злобы, про которую, как бы предчувствуя
ее, возвестил он Алеше в разговоре с ним в беседке четыре дня назад, когда
ответил на вопрос Алеши: "как можешь ты говорить, что убьешь отца?"
"Я ведь не знаю, не знаю", сказал он тогда; "может не убью, а может убью.
Боюсь, что ненавистен он вдруг мне станет "своим лицом в ту самую минуту".
Ненавижу я его кадык, его нос, его глаза, его бесстыжую насмешку. Личное
омерзение чувствую. Вот этого боюсь, вот и не удержусь..."
Личное омерзение нарастало нестерпимо. Митя уже не помнил себя и вдруг
выхватил медный пестик из кармана...
..........................................
постоял, рассеянно подошел к зеркалу в простенке, правою рукой приподнял
немного красную повязку со лба и стал разглядывать свои синяки и болячки,
которые еще не прошли. "Он один," -- подумал Митя, -- "по всем вероятностям
один". Федор Павлович отошел от зеркала, вдруг повернулся к окну и глянул в
него. Митя мигом отскочил в тень.
"Она может быть у него за ширмами, может быть уже спит", кольнуло его в
сердце. Федор Павлович от окна отошел. "Это он в окошко ее высматривал,
стало быть ее нет: чего ему в темноту смотреть?.. нетерпение значит
пожирает..." Митя тотчас подскочил и опять стал глядеть в окно. Старик уже
сидел пред столиком, видимо пригорюнившись. Наконец облокотился и приложил
правую ладонь к щеке. Митя жадно вглядывался.
"Один, один!" твердил он опять. "Если б она была тут, у него было бы другое
лицо". Странное дело: в его сердце вдруг закипела какая-то бессмысленная и
чудная досада на то, что ее тут нет. "Не на то, что ее тут нет", осмыслил и
сам ответил Митя себе тотчас же, -- "а на то, что никак наверно узнать не
могу, тут она или нет". Митя припоминал потом сам, что ум его был в ту
минуту ясен необыкновенно и соображал всђ до последней подробности,
схватывал каждую черточку. Но тоска, тоска неведения и нерешимости
нарастала в сердце его с быстротой непомерною. "Здесь она наконец или не
здесь?" злобно закипело у него в сердце. И он вдруг решился, протянул руку
и потихоньку постучал в раму окна. Он простучал условный знак старика со
Смердяковым: два первые раза потише, а потом три раза поскорее:
тук-тук-тук, -- знак, обозначивший, что "Грушенька пришла". Старик
вздрогнул, вздернул голову, быстро вскочил и бросился к окну. Митя отскочил
в тень. Федор Павлович отпер окно и высунул всю свою голову.
-- Грушенька, ты? Ты что ли? -- проговорил он каким-то дрожащим
полушепотом. -- Где ты маточка, ангелочик, где ты? -- Он был в страшном
волнении, он задыхался.
"Один!" решил Митя.
-- Где же ты? -- крикнул опять старик и высунул еще больше голову, высунул
ее с плечами, озираясь на все стороны, направо и налево; -- иди сюда; я
гостинчику приготовил, иди, покажу!..
"Это он про пакет с тремя тысячами", -- мелькнуло у Мити.
-- Да где же?.. Али у дверей? Сейчас отворю...
И старик чуть не вылез из окна, заглядывая направо, в сторону, где была
дверь в сад, и стараясь разглядеть в темноте. Чрез секунду он непременно
побежал бы отпирать двери, не дождавшись ответа Грушеньки. Митя смотрел
сбоку и не шевелился. Весь столь противный ему профиль старика, весь
отвисший кадык его, нос крючком, улыбающийся в сладостном ожидании, губы
его, всђ это ярко было освещено косым светом лампы слева из комнаты.
Страшная, неистовая злоба закипела вдруг в сердце Мити: "Вот он, его
соперник, его мучитель, мучитель его жизни!" Это был прилив той самой
внезапной, мстительной и неистовой злобы, про которую, как бы предчувствуя
ее, возвестил он Алеше в разговоре с ним в беседке четыре дня назад, когда
ответил на вопрос Алеши: "как можешь ты говорить, что убьешь отца?"
"Я ведь не знаю, не знаю", сказал он тогда; "может не убью, а может убью.
Боюсь, что ненавистен он вдруг мне станет "своим лицом в ту самую минуту".
Ненавижу я его кадык, его нос, его глаза, его бесстыжую насмешку. Личное
омерзение чувствую. Вот этого боюсь, вот и не удержусь..."
Личное омерзение нарастало нестерпимо. Митя уже не помнил себя и вдруг
выхватил медный пестик из кармана...
..........................................