трига, весь обман теперь очевидны"... Всђ это летело как вихрь в голове
его. На двор к Марье Кондратьевне он не забежал: "Туда не надо, отнюдь не
надо... чтобы ни малейшей тревоги... тотчас передадут и предадут... Марья
Кондратьевна очевидно в заговоре. Смердяков тоже, тоже, все подкуплены!" У
него создалось другое намерение: он обежал большим крюком, чрез переулок,
дом Федора Павловича, пробежал Дмитровскую улицу, перебежал потом мостик и
прямо попал в уединенный переулок на задах, пустой и необитаемый,
огороженный с одной стороны плетнем соседского огорода, а с другой крепким
высоким забором, обходившим кругом сада Федора Павловича. Тут он выбрал
место и, кажется, то самое, где, по преданию, ему известному. Лизавета
Смердящая перелезла когда-то забор. "Если уж та смогла перелезть", -- бог
знает почему мелькнуло в его голове, -- "то как же бы я-то не перелез?" И
действительно, он подскочил и мигом сноровил схватиться рукой за верх
забора, затем энергически приподнялся, разом влез и сел на заборе верхом.
Тут вблизи в саду стояла банька, но с забора видны были и освещенные окна
дома. "Так и есть, у старика в спальне освещено, она там!" и он спрыгнул с
забора в сад. Хоть он и знал, что Григорий болен, а может быть и Смердяков
в самом деле болен, и что услышать его некому, но инстинктивно притаился,
замер на месте и стал прислушиваться. Но всюду было мертвое молчание и как
нарочно полное затишье, ни малейшего ветерка.
"И только шепчет тишина", мелькнул почему-то этот стишок в голове его, --
"вот только не услышал бы кто, как я перескочил; кажется, нет". Постояв
минутку, он тихонько пошел по саду, по траве; обходя деревья и кусты, шел
долго, скрадывая каждый шаг, к каждому шагу своему сам прислушиваясь. Минут
с пять добирался он до освещенного окна. Он помнил, что там под самыми
окнами есть несколько больших, высоких, густых кустов бузины и калины.
Выходная дверь из дома в сад в левой стороне фасада была заперта, и он это
нарочно и тщательно высмотрел проходя. Наконец достиг и кустов и притаился
за ними. Он не дышал. "Переждать теперь надобно, подумал он, -- если они
слышали мои шаги и теперь прислушиваются, то чтобы разуверились... как бы
только не кашлянуть, не чихнуть..."
Он переждал минуты две, но сердце его билось ужасно, и мгновениями он почти
задыхался. "Нет, не пройдет сердцебиение", -- подумал он, -- "не могу
дольше ждать". Он стоял за кустом в тени; передняя половина куста была
освещена из окна. "Калина, ягоды, какие красные!" прошептал он, не зная
зачем. Тихо, раздельными неслышными шагами подошел он к окну и поднялся на
цыпочки. Вся спаленка Федора Павловича предстала пред ним как на ладони.
Это была небольшая комнатка, вся разделенная поперек красными ширмочками,
"китайскими", как называл их Федор Павлович. "Китайские", пронеслось в уме
Мити, "а за ширмами Грушенька". Он стал разглядывать Федора Павловича. Тот
был в своем новом полосатом шелковом халатике, которого никогда еще не
видал у него Митя, подпоясанном шелковым же шнурком с кистями. Из-под
ворота халата выглядывало чистое щегольское белье, тонкая голландская
рубашка с золотыми запонками. На голове у Федора Павловича была та же
красная повязка, которую видел на нем Алеша. "Разоделся", -- подумал Митя.
Федор Павлович стоял близ окна повидимому в задумчивости, вдруг он вздернул
голову, чуть-чуть прислушался и, ничего не услыхав, подошел к столу, налил
из графина полрюмочки коньячку и выпил. Затем вздохнул всею грудью, опя
его. На двор к Марье Кондратьевне он не забежал: "Туда не надо, отнюдь не
надо... чтобы ни малейшей тревоги... тотчас передадут и предадут... Марья
Кондратьевна очевидно в заговоре. Смердяков тоже, тоже, все подкуплены!" У
него создалось другое намерение: он обежал большим крюком, чрез переулок,
дом Федора Павловича, пробежал Дмитровскую улицу, перебежал потом мостик и
прямо попал в уединенный переулок на задах, пустой и необитаемый,
огороженный с одной стороны плетнем соседского огорода, а с другой крепким
высоким забором, обходившим кругом сада Федора Павловича. Тут он выбрал
место и, кажется, то самое, где, по преданию, ему известному. Лизавета
Смердящая перелезла когда-то забор. "Если уж та смогла перелезть", -- бог
знает почему мелькнуло в его голове, -- "то как же бы я-то не перелез?" И
действительно, он подскочил и мигом сноровил схватиться рукой за верх
забора, затем энергически приподнялся, разом влез и сел на заборе верхом.
Тут вблизи в саду стояла банька, но с забора видны были и освещенные окна
дома. "Так и есть, у старика в спальне освещено, она там!" и он спрыгнул с
забора в сад. Хоть он и знал, что Григорий болен, а может быть и Смердяков
в самом деле болен, и что услышать его некому, но инстинктивно притаился,
замер на месте и стал прислушиваться. Но всюду было мертвое молчание и как
нарочно полное затишье, ни малейшего ветерка.
"И только шепчет тишина", мелькнул почему-то этот стишок в голове его, --
"вот только не услышал бы кто, как я перескочил; кажется, нет". Постояв
минутку, он тихонько пошел по саду, по траве; обходя деревья и кусты, шел
долго, скрадывая каждый шаг, к каждому шагу своему сам прислушиваясь. Минут
с пять добирался он до освещенного окна. Он помнил, что там под самыми
окнами есть несколько больших, высоких, густых кустов бузины и калины.
Выходная дверь из дома в сад в левой стороне фасада была заперта, и он это
нарочно и тщательно высмотрел проходя. Наконец достиг и кустов и притаился
за ними. Он не дышал. "Переждать теперь надобно, подумал он, -- если они
слышали мои шаги и теперь прислушиваются, то чтобы разуверились... как бы
только не кашлянуть, не чихнуть..."
Он переждал минуты две, но сердце его билось ужасно, и мгновениями он почти
задыхался. "Нет, не пройдет сердцебиение", -- подумал он, -- "не могу
дольше ждать". Он стоял за кустом в тени; передняя половина куста была
освещена из окна. "Калина, ягоды, какие красные!" прошептал он, не зная
зачем. Тихо, раздельными неслышными шагами подошел он к окну и поднялся на
цыпочки. Вся спаленка Федора Павловича предстала пред ним как на ладони.
Это была небольшая комнатка, вся разделенная поперек красными ширмочками,
"китайскими", как называл их Федор Павлович. "Китайские", пронеслось в уме
Мити, "а за ширмами Грушенька". Он стал разглядывать Федора Павловича. Тот
был в своем новом полосатом шелковом халатике, которого никогда еще не
видал у него Митя, подпоясанном шелковым же шнурком с кистями. Из-под
ворота халата выглядывало чистое щегольское белье, тонкая голландская
рубашка с золотыми запонками. На голове у Федора Павловича была та же
красная повязка, которую видел на нем Алеша. "Разоделся", -- подумал Митя.
Федор Павлович стоял близ окна повидимому в задумчивости, вдруг он вздернул
голову, чуть-чуть прислушался и, ничего не услыхав, подошел к столу, налил
из графина полрюмочки коньячку и выпил. Затем вздохнул всею грудью, опя