..................
Бог, как сам Митя говорил потом, сторожил меня тогда: как раз в то самое
время проснулся на одре своем больной Григорий Васильевич. К вечеру того же
дня он совершил над собою известное лечение, о котором Смердяков
рассказывал Ивану Федоровичу, то есть вытерся весь с помощию супруги водкой
с каким-то секретным крепчайшим настоем, а остальное выпил с "некоторою
молитвой", прошептанною над ним супругой, и залег спать. Марфа Игнатьевна
вкусила тоже и как не пьющая заснула подле супруга мертвым сном. Но вот
совсем неожиданно Григорий вдруг проснулся в ночи, сообразил минутку и хоть
тотчас же опять почувствовал жгучую боль в пояснице, но поднялся на
постели. Затем опять что-то обдумал, встал и наскоро оделся. Может быть
угрызение совести кольнуло его за то, что он спит, а дом без сторожа "в
такое опасное время". Разбитый падучею Смердяков лежал в другой каморке без
движения. Марфа Игнатьевна не шевелилась: "ослабела баба", подумал, глянув
на нее, Григорий Васильевич и кряхтя вышел на крылечко. Конечно, он хотел
только глянуть с крылечка, потому что ходить был не в силах, боль в
пояснице и в правой ноге была нестерпимая. Но как раз вдруг припомнил, что
калитку в сад он с вечера на замок не запер. Это был человек аккуратнейший
и точнейший, человек раз установившегося порядка и многолетних привычек.
Хромая и корчась от боли, сошел он с крылечка и направился к саду. Так и
есть, калитка совсем настежь. Машинально ступил он в сад: может быть ему
что померещилось, может услыхал какой-нибудь звук, но, глянув налево,
увидал отворенное окно у барина, пустое уже окошко, никто уже из него не
выглядывал. "Почему отворено, теперь не лето!" подумал Григорий и вдруг,
как раз в то самое мгновение прямо пред ним в саду замелькало что-то
необычайное. Шагах в сорока пред ним как бы пробегал в темноте человек,
очень быстро двигалась какая-то тень. "Господи!", проговорил Григорий и, не
помня себя, забыв про свою боль в пояснице, пустился на перерез бегущему.
Он взял короче, сад был ему видимо знакомее, чем бегущему; тот же
направлялся к бане, пробежал за баню. бросился к стене... Григорий следил
его, не теряя из виду, и бежал не помня себя. Он добежал до забора как раз
в ту минуту, когда беглец уже перелезал забор. Вне себя завопил Григорий,
кинулся и вцепился обеими руками в его ногу.
Так и есть, предчувствие не обмануло его; он узнал его, это был он
"изверг-отцеубивец"!
-- Отцеубивец! -- прокричал старик на всю окрестность, но только это и
успел прокричать; он вдруг упал как пораженный громом. Митя соскочил опять
в сад и нагнулся над поверженным. В руках Мити был медный пестик, и он
машинально отбросил его в траву. Пестик упал в двух шагах от Григория, но
не в траву, а на тропинку, на самое видное место. Несколько секунд
рассматривал он лежащего пред ним. Голова старика была вся в крови; Митя
протянул руку и стал ее ощупывать. Он припомнил потом ясно, что ему ужасно
захотелось в ту минуту "вполне убедиться", проломил он череп старику или
только "огорошил" его пестиком по темени? о кровь лилась, лилась ужасно и
мигом облила горячею струђй дрожащие пальцы Мити. Он помнил, что выхватил
из кармана свой белый новый платок, которым запасся, идя к Хохлаковой, и
приложил к голове старика, бессмысленно стараясь оттереть кровь со лба и с
лица. Но и платок мигом весь намок кровью. "Господи, да для чего это я?"
очнулся вдруг Митя, "коли уж проломил, то как теперь узнать... Да и не всђ
ли теперь равно!
Бог, как сам Митя говорил потом, сторожил меня тогда: как раз в то самое
время проснулся на одре своем больной Григорий Васильевич. К вечеру того же
дня он совершил над собою известное лечение, о котором Смердяков
рассказывал Ивану Федоровичу, то есть вытерся весь с помощию супруги водкой
с каким-то секретным крепчайшим настоем, а остальное выпил с "некоторою
молитвой", прошептанною над ним супругой, и залег спать. Марфа Игнатьевна
вкусила тоже и как не пьющая заснула подле супруга мертвым сном. Но вот
совсем неожиданно Григорий вдруг проснулся в ночи, сообразил минутку и хоть
тотчас же опять почувствовал жгучую боль в пояснице, но поднялся на
постели. Затем опять что-то обдумал, встал и наскоро оделся. Может быть
угрызение совести кольнуло его за то, что он спит, а дом без сторожа "в
такое опасное время". Разбитый падучею Смердяков лежал в другой каморке без
движения. Марфа Игнатьевна не шевелилась: "ослабела баба", подумал, глянув
на нее, Григорий Васильевич и кряхтя вышел на крылечко. Конечно, он хотел
только глянуть с крылечка, потому что ходить был не в силах, боль в
пояснице и в правой ноге была нестерпимая. Но как раз вдруг припомнил, что
калитку в сад он с вечера на замок не запер. Это был человек аккуратнейший
и точнейший, человек раз установившегося порядка и многолетних привычек.
Хромая и корчась от боли, сошел он с крылечка и направился к саду. Так и
есть, калитка совсем настежь. Машинально ступил он в сад: может быть ему
что померещилось, может услыхал какой-нибудь звук, но, глянув налево,
увидал отворенное окно у барина, пустое уже окошко, никто уже из него не
выглядывал. "Почему отворено, теперь не лето!" подумал Григорий и вдруг,
как раз в то самое мгновение прямо пред ним в саду замелькало что-то
необычайное. Шагах в сорока пред ним как бы пробегал в темноте человек,
очень быстро двигалась какая-то тень. "Господи!", проговорил Григорий и, не
помня себя, забыв про свою боль в пояснице, пустился на перерез бегущему.
Он взял короче, сад был ему видимо знакомее, чем бегущему; тот же
направлялся к бане, пробежал за баню. бросился к стене... Григорий следил
его, не теряя из виду, и бежал не помня себя. Он добежал до забора как раз
в ту минуту, когда беглец уже перелезал забор. Вне себя завопил Григорий,
кинулся и вцепился обеими руками в его ногу.
Так и есть, предчувствие не обмануло его; он узнал его, это был он
"изверг-отцеубивец"!
-- Отцеубивец! -- прокричал старик на всю окрестность, но только это и
успел прокричать; он вдруг упал как пораженный громом. Митя соскочил опять
в сад и нагнулся над поверженным. В руках Мити был медный пестик, и он
машинально отбросил его в траву. Пестик упал в двух шагах от Григория, но
не в траву, а на тропинку, на самое видное место. Несколько секунд
рассматривал он лежащего пред ним. Голова старика была вся в крови; Митя
протянул руку и стал ее ощупывать. Он припомнил потом ясно, что ему ужасно
захотелось в ту минуту "вполне убедиться", проломил он череп старику или
только "огорошил" его пестиком по темени? о кровь лилась, лилась ужасно и
мигом облила горячею струђй дрожащие пальцы Мити. Он помнил, что выхватил
из кармана свой белый новый платок, которым запасся, идя к Хохлаковой, и
приложил к голове старика, бессмысленно стараясь оттереть кровь со лба и с
лица. Но и платок мигом весь намок кровью. "Господи, да для чего это я?"
очнулся вдруг Митя, "коли уж проломил, то как теперь узнать... Да и не всђ
ли теперь равно!