ямо к отцу игумену, --
защебетал помещик Максимов.
-- Отец игумен в настоящий час занят, но как вам будет угодно... --
нерешительно произнес монах.
-- Преназойливый старичишка, -- заметил вслух Миусов, когда помещик
Максимов побежал обратно к монастырю.
-- На фон-Зона похож, -- проговорил вдруг Федор Павлович.
-- Вы только это и знаете... С чего он похож на фон-Зона? Вы сами-то видели
фон-Зона?
-- Его карточку видел. Хоть не чертами лица, так чем-то неизъяснимым.
Чистейший второй экземпляр фон-Зона. Я это всегда по одной только
физиономии узнаю.
-- А пожалуй; вы в этом знаток. Только вот что, Федор Павлович, вы сами
сейчас изволили упомянуть, что мы дали слово вести себя прилично, помните.
Говорю вам, удержитесь. А начнете шута из себя строить, так я не намерен,
чтобы меня с вами на одну доску здесь поставили... Видите, какой человек,
-- обратился он к монаху, -- я вот с ним боюсь входить к порядочным людям.
На бледных, бескровных губах монашка показалась тонкая, молчальная
улыбочка, не без хитрости в своем роде, но он ничего не ответил, и слишком
ясно было, что промолчал из чувства собственного достоинства. Миусов еще
больше наморщился.
"О, чорт их всех дери, веками лишь выработанная наружность, а в сущности
шарлатанство и вздор!" пронеслось у него в голове.
-- Вот и скит, дошли! -- крикнул Федор Павлович, -- ограда и врата
запертые.
И он пустился класть большие кресты пред святыми, написанными над вратами и
сбоку врат.
-- В чужой монастырь со своим уставом не ходят, -- заметил он. -- Всех
здесь в скиту двадцать пять святых спасаются, друг на друга смотрят и
капусту едят. И ни одной-то женщины в эти врата не войдет, вот что особенно
замечательно. И это ведь действительно так. Только как же я слышал, что
старец дам принимает? -- обратился он вдруг к монашку.
-- Из простонародья женский пол и теперь тут, вон там, лежат у галлерейки,
ждут. А для высших дамских лиц пристроены здесь же на галлерее, но вне
ограды, две комнатки, вот эти самые окна, и старец выходит к ним внутренним
ходом, когда здоров, то-есть всђ же за ограду. Вот и теперь одна барыня,
помещица харьковская, г-жа Хохлакова, дожидается со своею расслабленною
дочерью. Вероятно, обещал к ним выйти, хотя в последние времена столь
расслабел, что и к народу едва появляется.
-- Значит, всђ же лазеечка к барыням-то из скита проведена. Не подумайте,
отец святой, что я что-нибудь, я только так. Знаете, на Афоне, это вы
слышали ль, не только посещения женщин не полагается, но и совсем не
полагается женщин и никаких даже существ женского рода, курочек, индюшечек,
телушечек...
-- Федор Павлович, я ворочусь и вас брошу здесь одного, и вас без меня
отсюда выведут за руки, это я вам предрекаю.
-- А чем я вам мешаю, Петр Александрович. Посмотрите-ка, -- вскричал он
вдруг, шагнув за ограду скита, -- посмотрите в какой они долине роз
проживают!
Действительно, хоть роз теперь и не было, но было множество редких и
прекрасных осенних цветов везде, где только можно было их насадить. Лелеяла
их видимо опытная рука. Цветники устроены были в оградах церквей и между
могил. Домик, в котором находилась келья старца, деревянный, одноэтажный, с
галлереей пред входом, был тоже обсажен цветами.
-- А было ль это при предыдущем старце, Варсонофии? Тот изящности-то,
говорят, не любил, вскакивал и бил палкой даже дамский пол, -- заметил
Федор Павлович, подымаясь на крылечко.
-- Старец Варсонофий действительно казался ино
защебетал помещик Максимов.
-- Отец игумен в настоящий час занят, но как вам будет угодно... --
нерешительно произнес монах.
-- Преназойливый старичишка, -- заметил вслух Миусов, когда помещик
Максимов побежал обратно к монастырю.
-- На фон-Зона похож, -- проговорил вдруг Федор Павлович.
-- Вы только это и знаете... С чего он похож на фон-Зона? Вы сами-то видели
фон-Зона?
-- Его карточку видел. Хоть не чертами лица, так чем-то неизъяснимым.
Чистейший второй экземпляр фон-Зона. Я это всегда по одной только
физиономии узнаю.
-- А пожалуй; вы в этом знаток. Только вот что, Федор Павлович, вы сами
сейчас изволили упомянуть, что мы дали слово вести себя прилично, помните.
Говорю вам, удержитесь. А начнете шута из себя строить, так я не намерен,
чтобы меня с вами на одну доску здесь поставили... Видите, какой человек,
-- обратился он к монаху, -- я вот с ним боюсь входить к порядочным людям.
На бледных, бескровных губах монашка показалась тонкая, молчальная
улыбочка, не без хитрости в своем роде, но он ничего не ответил, и слишком
ясно было, что промолчал из чувства собственного достоинства. Миусов еще
больше наморщился.
"О, чорт их всех дери, веками лишь выработанная наружность, а в сущности
шарлатанство и вздор!" пронеслось у него в голове.
-- Вот и скит, дошли! -- крикнул Федор Павлович, -- ограда и врата
запертые.
И он пустился класть большие кресты пред святыми, написанными над вратами и
сбоку врат.
-- В чужой монастырь со своим уставом не ходят, -- заметил он. -- Всех
здесь в скиту двадцать пять святых спасаются, друг на друга смотрят и
капусту едят. И ни одной-то женщины в эти врата не войдет, вот что особенно
замечательно. И это ведь действительно так. Только как же я слышал, что
старец дам принимает? -- обратился он вдруг к монашку.
-- Из простонародья женский пол и теперь тут, вон там, лежат у галлерейки,
ждут. А для высших дамских лиц пристроены здесь же на галлерее, но вне
ограды, две комнатки, вот эти самые окна, и старец выходит к ним внутренним
ходом, когда здоров, то-есть всђ же за ограду. Вот и теперь одна барыня,
помещица харьковская, г-жа Хохлакова, дожидается со своею расслабленною
дочерью. Вероятно, обещал к ним выйти, хотя в последние времена столь
расслабел, что и к народу едва появляется.
-- Значит, всђ же лазеечка к барыням-то из скита проведена. Не подумайте,
отец святой, что я что-нибудь, я только так. Знаете, на Афоне, это вы
слышали ль, не только посещения женщин не полагается, но и совсем не
полагается женщин и никаких даже существ женского рода, курочек, индюшечек,
телушечек...
-- Федор Павлович, я ворочусь и вас брошу здесь одного, и вас без меня
отсюда выведут за руки, это я вам предрекаю.
-- А чем я вам мешаю, Петр Александрович. Посмотрите-ка, -- вскричал он
вдруг, шагнув за ограду скита, -- посмотрите в какой они долине роз
проживают!
Действительно, хоть роз теперь и не было, но было множество редких и
прекрасных осенних цветов везде, где только можно было их насадить. Лелеяла
их видимо опытная рука. Цветники устроены были в оградах церквей и между
могил. Домик, в котором находилась келья старца, деревянный, одноэтажный, с
галлереей пред входом, был тоже обсажен цветами.
-- А было ль это при предыдущем старце, Варсонофии? Тот изящности-то,
говорят, не любил, вскакивал и бил палкой даже дамский пол, -- заметил
Федор Павлович, подымаясь на крылечко.
-- Старец Варсонофий действительно казался ино