офицер, пред
ним теперь в таком виде и в такой одежде: заплакал даже. "Чего же ты
плачешь, говорю ему, незабвенный ты человек, лучше повеселись за меня
душой, милый, ибо радостен и светел путь мой". Многого не говорил, а всђ
охал и качал на меня головой умиленно. "Где же ваше, спрашивает,
богатство?" Отвечаю ему: "В монастырь отдал, а живем мы в общежитии". После
чаю стал я прощаться с ними, и вдруг вынес он мне полтину, жертву на
монастырь, а другую полтину, смотрю, сует мне в руку, торопится: "это уж
вам, говорит, странному, путешествующему, пригодится вам может, батюшка".
Принял я его полтину, поклонился ему и супруге его и ушел обрадованный, и
думаю дорогой: "вот мы теперь оба, и он у себя, и я идущий, охаем, должно
быть, да усмехаемся радостно, в веселии сердца нашего, покивая головой и
вспоминая, как бог привел встретиться". И больше я уж с тех пор никогда не
видал его. Был я ему господин, а он мне слуга, а теперь, как облобызались
мы с ним любовно и в духовном умилении, меж нами великое человеческое
единение произошло. Думал я о сем много, а теперь мыслю так: неужели так
недоступно уму, что сие великое и простодушное единение могло бы в свой
срок и повсеместно произойти меж наших русских людей? Верую, что
произойдет, и сроки близки.
А про слуг прибавлю следующее: сердился я прежде, юношею, на слуг много:
"кухарка горячо подала, денщик платье не вычистил". Но озарила меня тогда
вдруг мысль моего милого брата, которую слышал от него в детстве моем:
"ст[OACUTE]ю ли я того и весь-то, чтобы мне другой служил, а чтоб я, за
нищету и темноту его, им помыкал?" И подивился я тогда же, сколь самые
простые мысли, воочию ясные, поздно появляются в уме нашем. Без слуг
невозможно в миру, но так сделай, чтобы был у тебя твой слуга свободнее
духом, чем если бы был не слугой. И почему я не могу быть слугою слуге
моему и так, чтоб он даже видел это, и уж безо всякой гордости с моей
стороны, а с его, неверия? Почему не быть слуге моему как бы мне родным,
так что приму его наконец в семью свою и возрадуюсь сему? Даже и теперь еще
это так исполнимо, но послужит основанием к будущему уже великолепному
единению людей, когда не слуг будет искать себе человек и не в слуг
пожелает обращать себе подобных людей, как ныне, а напротив изо всех сил
пожелает стать сам всем слугой по евангелию. И неужели сие мечта, чтобы под
конец человек находил свои радости лишь в подвигах просвещения и
милосердия, а не в радостях жестоких, как ныне, -- в объядении, блуде,
чванстве, хвастовстве и завистливом превышении одного над другим? Твердо
верую, что нет, и что время близко. Смеются и спрашивают: когда же сие
время наступит и похоже ли на то, что наступит? Я же мыслю, что мы со
Христом это великое дело решим. И сколько же было идей на земле, в истории
человеческой, которые даже за десять лет немыслимы были и которые вдруг
появлялись, когда приходил для них таинственный срок их, и проносились по
всей земле? Так и у нас будет, и воссияет миру народ наш и скажут все люди:
"камень, который отвергли зиждущие, стал главою угла". А насмешников
вопросить бы самих: если у нас мечта, то когда же вы-то воздвигнете здание
свое и устроитесь справедливо лишь умом своим, без Христа? Если же и
утверждают сами, что они-то, напротив, и идут к единению, то воистину
веруют в сие лишь самые из них простодушные, так что удивиться даже можно
сему простодушию. Воистину у них мечтательной фантазии более, чем у нас.
Мыслят устроиться справедливо, н
ним теперь в таком виде и в такой одежде: заплакал даже. "Чего же ты
плачешь, говорю ему, незабвенный ты человек, лучше повеселись за меня
душой, милый, ибо радостен и светел путь мой". Многого не говорил, а всђ
охал и качал на меня головой умиленно. "Где же ваше, спрашивает,
богатство?" Отвечаю ему: "В монастырь отдал, а живем мы в общежитии". После
чаю стал я прощаться с ними, и вдруг вынес он мне полтину, жертву на
монастырь, а другую полтину, смотрю, сует мне в руку, торопится: "это уж
вам, говорит, странному, путешествующему, пригодится вам может, батюшка".
Принял я его полтину, поклонился ему и супруге его и ушел обрадованный, и
думаю дорогой: "вот мы теперь оба, и он у себя, и я идущий, охаем, должно
быть, да усмехаемся радостно, в веселии сердца нашего, покивая головой и
вспоминая, как бог привел встретиться". И больше я уж с тех пор никогда не
видал его. Был я ему господин, а он мне слуга, а теперь, как облобызались
мы с ним любовно и в духовном умилении, меж нами великое человеческое
единение произошло. Думал я о сем много, а теперь мыслю так: неужели так
недоступно уму, что сие великое и простодушное единение могло бы в свой
срок и повсеместно произойти меж наших русских людей? Верую, что
произойдет, и сроки близки.
А про слуг прибавлю следующее: сердился я прежде, юношею, на слуг много:
"кухарка горячо подала, денщик платье не вычистил". Но озарила меня тогда
вдруг мысль моего милого брата, которую слышал от него в детстве моем:
"ст[OACUTE]ю ли я того и весь-то, чтобы мне другой служил, а чтоб я, за
нищету и темноту его, им помыкал?" И подивился я тогда же, сколь самые
простые мысли, воочию ясные, поздно появляются в уме нашем. Без слуг
невозможно в миру, но так сделай, чтобы был у тебя твой слуга свободнее
духом, чем если бы был не слугой. И почему я не могу быть слугою слуге
моему и так, чтоб он даже видел это, и уж безо всякой гордости с моей
стороны, а с его, неверия? Почему не быть слуге моему как бы мне родным,
так что приму его наконец в семью свою и возрадуюсь сему? Даже и теперь еще
это так исполнимо, но послужит основанием к будущему уже великолепному
единению людей, когда не слуг будет искать себе человек и не в слуг
пожелает обращать себе подобных людей, как ныне, а напротив изо всех сил
пожелает стать сам всем слугой по евангелию. И неужели сие мечта, чтобы под
конец человек находил свои радости лишь в подвигах просвещения и
милосердия, а не в радостях жестоких, как ныне, -- в объядении, блуде,
чванстве, хвастовстве и завистливом превышении одного над другим? Твердо
верую, что нет, и что время близко. Смеются и спрашивают: когда же сие
время наступит и похоже ли на то, что наступит? Я же мыслю, что мы со
Христом это великое дело решим. И сколько же было идей на земле, в истории
человеческой, которые даже за десять лет немыслимы были и которые вдруг
появлялись, когда приходил для них таинственный срок их, и проносились по
всей земле? Так и у нас будет, и воссияет миру народ наш и скажут все люди:
"камень, который отвергли зиждущие, стал главою угла". А насмешников
вопросить бы самих: если у нас мечта, то когда же вы-то воздвигнете здание
свое и устроитесь справедливо лишь умом своим, без Христа? Если же и
утверждают сами, что они-то, напротив, и идут к единению, то воистину
веруют в сие лишь самые из них простодушные, так что удивиться даже можно
сему простодушию. Воистину у них мечтательной фантазии более, чем у нас.
Мыслят устроиться справедливо, н