бы быть
произнесено на основании только сих документов. Да и вещи все он мог иметь
от нее самой, как знакомый ее, и по доверенности. Слышал я, впрочем, что
подлинность вещей была потом проверена чрез многих знакомых и родных
убитой, и что сомнений в том не было. Но делу сему опять не суждено было
завершиться. Дней через пять все узнали, что страдалец заболел и что
опасаются за жизнь его. Какою болезнию он заболел, -- не могу объяснить,
говорили, что расстройством сердцебиения, но известно стало, что совет
докторов, по настоянию супруги его, свидетельствовал и душевное его
состояние, и что вынесли заключение, что помешательство уже есть. Я ничего
не выдал, хотя и бросились расспрашивать меня, но когда пожелал его
навестить, то долго мне возбраняли, главное супруга его: "Это вы, говорит
мне, его расстроили, он и прежде был мрачен, а в последний год все замечали
в нем необыкновенное волнение и странные поступки, а тут как раз вы его
погубили; это вы его зачитали, не выходил он от вас целый месяц". И что же,
не только супруга, но и все в городе накинулись на меня и меня обвинили:
"Это всђ вы", говорят. Я молчу, да и рад в душе, ибо узрел несомненную
милость божию к восставшему на себя и казнившему себя. А помешательству его
я верить не мог. Допустили наконец и меня к нему, сам потребовал того
настоятельно, чтобы проститься со мной. Вошел я и как раз увидел, что не
только дни, но и часы его сочтены. Был он слаб, желт, руки трепещут, сам
задыхается, но смотрит умиленно и радостно.
-- Совершилось! -- проговорил мне, -- давно жажду видеть тебя, что не
приходил?
Я ему не объявил, что меня не допускали к нему.
-- Бог сжалился надо мной и зовет к себе. Знаю, что умираю, но радость
чувствую и мир после стольких лет впервые. Разом ощутил в душе моей рай,
только лишь исполнил, что надо было. Теперь уже смею любить детей моих и
лобызать их. Мне не верят, и никто не поверил, ни жена, ни судьи мои; не
поверят никогда и дети. Милость божию вижу в сем к детям моим. Умру, и имя
мое будет для них незапятнано. А теперь предчувствую бога, сердце как в раю
веселится... долг исполнил...
Говорить не может, задыхается, горячо мне руку жмет, пламенно глядит на
меня. Но недолго мы беседовали, супруга его беспрерывно к нам заглядывала.
Но успел-таки шепнуть мне:
-- А помнишь ли, как я к тебе тогда в другой раз пришел, в полночь? Еще
запомнить тебе велел? Знаешь ли, для чего я входил? Я ведь убить тебя
приходил!
Я так и вздрогнул.
-- Вышел я тогда от тебя во мрак, бродил по улицам и боролся с собою. И
вдруг возненавидел тебя до того, что едва сердце вынесло. "Теперь, думаю,
он единый связал меня, и судия мой, не могу уже отказаться от завтрашней
казни моей, ибо он всђ знает". И не то, чтоб. я боялся, что ты донесешь (не
было и мысли о сем), но думаю: "Как я стану глядеть на него, если не донесу
на себя?" И хотя бы ты был за тридевять земель, но жив, всђ равно,
невыносима эта мысль, что ты жив и всђ знаешь, и меня судишь. Возненавидел
я тебя, будто ты всему причиной и всему виноват. Воротился я к тебе тогда,
помню, что у тебя на столе лежит кинжал. Я сел и тебя сесть попросил, и
целую минуту думал. Если б я убил тебя, то всђ равно бы погиб за это
убийство, хотя бы и не объявил о прежнем преступлении. Но о сем я не думал
вовсе, и думать не хотел в ту минуту. Я только тебя ненавидел и отомстить
тебе желал изо всех сил за всђ. Но господь мой поборол диавола в моем
сердце. Знай однако что никогда ты не был
произнесено на основании только сих документов. Да и вещи все он мог иметь
от нее самой, как знакомый ее, и по доверенности. Слышал я, впрочем, что
подлинность вещей была потом проверена чрез многих знакомых и родных
убитой, и что сомнений в том не было. Но делу сему опять не суждено было
завершиться. Дней через пять все узнали, что страдалец заболел и что
опасаются за жизнь его. Какою болезнию он заболел, -- не могу объяснить,
говорили, что расстройством сердцебиения, но известно стало, что совет
докторов, по настоянию супруги его, свидетельствовал и душевное его
состояние, и что вынесли заключение, что помешательство уже есть. Я ничего
не выдал, хотя и бросились расспрашивать меня, но когда пожелал его
навестить, то долго мне возбраняли, главное супруга его: "Это вы, говорит
мне, его расстроили, он и прежде был мрачен, а в последний год все замечали
в нем необыкновенное волнение и странные поступки, а тут как раз вы его
погубили; это вы его зачитали, не выходил он от вас целый месяц". И что же,
не только супруга, но и все в городе накинулись на меня и меня обвинили:
"Это всђ вы", говорят. Я молчу, да и рад в душе, ибо узрел несомненную
милость божию к восставшему на себя и казнившему себя. А помешательству его
я верить не мог. Допустили наконец и меня к нему, сам потребовал того
настоятельно, чтобы проститься со мной. Вошел я и как раз увидел, что не
только дни, но и часы его сочтены. Был он слаб, желт, руки трепещут, сам
задыхается, но смотрит умиленно и радостно.
-- Совершилось! -- проговорил мне, -- давно жажду видеть тебя, что не
приходил?
Я ему не объявил, что меня не допускали к нему.
-- Бог сжалился надо мной и зовет к себе. Знаю, что умираю, но радость
чувствую и мир после стольких лет впервые. Разом ощутил в душе моей рай,
только лишь исполнил, что надо было. Теперь уже смею любить детей моих и
лобызать их. Мне не верят, и никто не поверил, ни жена, ни судьи мои; не
поверят никогда и дети. Милость божию вижу в сем к детям моим. Умру, и имя
мое будет для них незапятнано. А теперь предчувствую бога, сердце как в раю
веселится... долг исполнил...
Говорить не может, задыхается, горячо мне руку жмет, пламенно глядит на
меня. Но недолго мы беседовали, супруга его беспрерывно к нам заглядывала.
Но успел-таки шепнуть мне:
-- А помнишь ли, как я к тебе тогда в другой раз пришел, в полночь? Еще
запомнить тебе велел? Знаешь ли, для чего я входил? Я ведь убить тебя
приходил!
Я так и вздрогнул.
-- Вышел я тогда от тебя во мрак, бродил по улицам и боролся с собою. И
вдруг возненавидел тебя до того, что едва сердце вынесло. "Теперь, думаю,
он единый связал меня, и судия мой, не могу уже отказаться от завтрашней
казни моей, ибо он всђ знает". И не то, чтоб. я боялся, что ты донесешь (не
было и мысли о сем), но думаю: "Как я стану глядеть на него, если не донесу
на себя?" И хотя бы ты был за тридевять земель, но жив, всђ равно,
невыносима эта мысль, что ты жив и всђ знаешь, и меня судишь. Возненавидел
я тебя, будто ты всему причиной и всему виноват. Воротился я к тебе тогда,
помню, что у тебя на столе лежит кинжал. Я сел и тебя сесть попросил, и
целую минуту думал. Если б я убил тебя, то всђ равно бы погиб за это
убийство, хотя бы и не объявил о прежнем преступлении. Но о сем я не думал
вовсе, и думать не хотел в ту минуту. Я только тебя ненавидел и отомстить
тебе желал изо всех сил за всђ. Но господь мой поборол диавола в моем
сердце. Знай однако что никогда ты не был