зал он мне (точно от меня теперь всђ и
зависело): -- жена, дети! Жена умрет может быть с горя, а дети хоть и не
лишатся дворянства и имения, -- но дети варнака, и навек. А память-то,
память какую в сердцах их по себе оставлю!
Молчу я.
-- А расстаться-то с ними, оставить навеки? Ведь навек, навек!
Сижу я, молча про себя молитву шепчу. Встал я наконец, страшно мне стало.
-- Что же? -- смотрит на меня.
-- Идите, -- говорю, объявите людям. Всђ минется, одна правда останется.
Дети поймут, когда вырастут, сколько в великой решимости вашей было
великодушия.
Ушел он тогда от меня как бы и впрямь решившись. Но всђ же более двух
недель потом ко мне ходил, каждый вечер сряду, всђ приготовлялся, всђ не
мог решиться. Измучил он мое сердце. То приходит тверд и говорит с
умилением:
-- Знаю, что наступит рай для меня, тотчас же и наступит, как объявлю.
Четырнадцать лет был во аде. Пострадать хочу. Приму страдание и жить начну.
Неправдой свет пройдешь, да назад не воротишься. Теперь не только ближнего
моего, но и детей моих любить не смею. Господи, да ведь поймут же дети
может быть чего стоило мне страдание мое, и не осудят меня! Господь не в
силе, а в правде.
-- Поймут все подвиг ваш, -- говорю ему, -- не сейчас, так потом поймут,
ибо правде послужили, высшей правде, неземной...
И уйдет он от меня как бы утешенный, а назавтра вдруг опять приходит
злобный, бледный, говорит насмешливо:
-- Каждый раз как вхожу к вам, вы смотрите с таким любопытством: "Опять
дескать не объявил?" Подождите, не презирайте очень. Не так ведь оно легко
сделать, как вам кажется. Я может быть еще и не сделаю вовсе. Не пойдете же
вы на меня доносить тогда, а?
А я бывало не только что смотрел с любопытством неразумным, я и
взглянуть-то на него боялся. Измучен был я до болезни, и душа моя была
полна слез. Ночной даже сон потерял.
-- Я сейчас, -- продолжает, -- от жены. Понимаете ли вы, что такое жена?
Детки, когда я уходил, прокричали мне:
"Прощайте, папа, приходите скорее с нами Детское чтение читать". Нет, вы
этого не понимаете! Чужая беда не дает ума.
Сам засверкал глазами, губы запрыгали. Вдруг стукнул о стол кулаком, так
что вещи на столе вспрыгнули, -- такой мягкий человек, в первый раз с ним
случилось.
-- Да нужно ли? -- воскликнул, -- да надо ли? Ведь никто осужден не был,
никого в каторгу из-за меня не сослали, слуга от болезни помер. А за кровь
пролиянную я мучениями был наказан. Да и не поверят мне вовсе, никаким
доказательствам моим не поверят. Надо ли объявлять, надо ли? За кровь
пролитую я всю жизнь готов еще мучиться, только чтобы жену и детей не
поразить. Будет ли справедливо их погубить с собою? Не ошибаемся ли мы? Где
тут правда? Да и познают ли правду эту люди, оценят ли, почтут ли ее?
"Господи! мыслю про себя, о почтении людей думает в такую минуту!" И до
того жалко мне стало его тогда, что, кажись, сам бы разделил его участь,
лишь бы облегчить его. Вижу, он как исступленный. Ужаснулся я, поняв уже не
умом одним, а живою душой, чего стоит такая решимость.
-- Решайте же судьбу! -- воскликнул опять.
-- Идите и объявите, -- прошептал я ему. Голосу во мне не хватило, но
прошептал я твердо. Взял я тут со стола Евангелие, русский перевод, и
показал ему от Иоанна, глава XII, стих 24:
"Истинно, истинно говорю вам, если пшеничное зерно, падши в землю, не
умрет, то останется одно, а если умрет, то принесет много плода". Я этот
стих только-что прочитал пред его приходом.
Прочел
зависело): -- жена, дети! Жена умрет может быть с горя, а дети хоть и не
лишатся дворянства и имения, -- но дети варнака, и навек. А память-то,
память какую в сердцах их по себе оставлю!
Молчу я.
-- А расстаться-то с ними, оставить навеки? Ведь навек, навек!
Сижу я, молча про себя молитву шепчу. Встал я наконец, страшно мне стало.
-- Что же? -- смотрит на меня.
-- Идите, -- говорю, объявите людям. Всђ минется, одна правда останется.
Дети поймут, когда вырастут, сколько в великой решимости вашей было
великодушия.
Ушел он тогда от меня как бы и впрямь решившись. Но всђ же более двух
недель потом ко мне ходил, каждый вечер сряду, всђ приготовлялся, всђ не
мог решиться. Измучил он мое сердце. То приходит тверд и говорит с
умилением:
-- Знаю, что наступит рай для меня, тотчас же и наступит, как объявлю.
Четырнадцать лет был во аде. Пострадать хочу. Приму страдание и жить начну.
Неправдой свет пройдешь, да назад не воротишься. Теперь не только ближнего
моего, но и детей моих любить не смею. Господи, да ведь поймут же дети
может быть чего стоило мне страдание мое, и не осудят меня! Господь не в
силе, а в правде.
-- Поймут все подвиг ваш, -- говорю ему, -- не сейчас, так потом поймут,
ибо правде послужили, высшей правде, неземной...
И уйдет он от меня как бы утешенный, а назавтра вдруг опять приходит
злобный, бледный, говорит насмешливо:
-- Каждый раз как вхожу к вам, вы смотрите с таким любопытством: "Опять
дескать не объявил?" Подождите, не презирайте очень. Не так ведь оно легко
сделать, как вам кажется. Я может быть еще и не сделаю вовсе. Не пойдете же
вы на меня доносить тогда, а?
А я бывало не только что смотрел с любопытством неразумным, я и
взглянуть-то на него боялся. Измучен был я до болезни, и душа моя была
полна слез. Ночной даже сон потерял.
-- Я сейчас, -- продолжает, -- от жены. Понимаете ли вы, что такое жена?
Детки, когда я уходил, прокричали мне:
"Прощайте, папа, приходите скорее с нами Детское чтение читать". Нет, вы
этого не понимаете! Чужая беда не дает ума.
Сам засверкал глазами, губы запрыгали. Вдруг стукнул о стол кулаком, так
что вещи на столе вспрыгнули, -- такой мягкий человек, в первый раз с ним
случилось.
-- Да нужно ли? -- воскликнул, -- да надо ли? Ведь никто осужден не был,
никого в каторгу из-за меня не сослали, слуга от болезни помер. А за кровь
пролиянную я мучениями был наказан. Да и не поверят мне вовсе, никаким
доказательствам моим не поверят. Надо ли объявлять, надо ли? За кровь
пролитую я всю жизнь готов еще мучиться, только чтобы жену и детей не
поразить. Будет ли справедливо их погубить с собою? Не ошибаемся ли мы? Где
тут правда? Да и познают ли правду эту люди, оценят ли, почтут ли ее?
"Господи! мыслю про себя, о почтении людей думает в такую минуту!" И до
того жалко мне стало его тогда, что, кажись, сам бы разделил его участь,
лишь бы облегчить его. Вижу, он как исступленный. Ужаснулся я, поняв уже не
умом одним, а живою душой, чего стоит такая решимость.
-- Решайте же судьбу! -- воскликнул опять.
-- Идите и объявите, -- прошептал я ему. Голосу во мне не хватило, но
прошептал я твердо. Взял я тут со стола Евангелие, русский перевод, и
показал ему от Иоанна, глава XII, стих 24:
"Истинно, истинно говорю вам, если пшеничное зерно, падши в землю, не
умрет, то останется одно, а если умрет, то принесет много плода". Я этот
стих только-что прочитал пред его приходом.
Прочел