риобретенной именно во дни его бегов, когда он, мертво-пьяный,
валялся целую ночь на сырой земле. Краденые же вещи и деньги мало смущали
его, ибо (всђ так же рассуждал он) сделана кража не для корысти, а для
отвода подозрений в другую сторону. Сумма же краденого была незначительная,
и он в скорости всю эту сумму, и даже гораздо большую, пожертвовал на
учредившуюся у нас в городе богадельню. Нарочно сделал сие для успокоения
совести насчет кражи, и, замечательно, на время и, даже долгое,
действительно успокоился, -- сам передавал мне это. Пустился он тогда в
большую служебную деятельность, сам напросился на хлопотливое и трудное
поручение, занимавшее его года два, и, будучи характера сильного, почти
забывал происшедшее; когда же вспоминал, то старался не думать о нем вовсе.
Пустился и в благотворительность, много устроил и пожертвовал в нашем
городе, заявил себя и в столицах, был избран в Москве и в Петербурге членом
тамошних благотворительных обществ. Но всђ же стал наконец задумываться с
мучением, не в подъем своим силам. Тут понравилась ему одна прекрасная и
благоразумная девица, и он в скорости женился на ней, мечтая, что женитьбой
прогонит уединенную тоску свою, а вступив на новую дорогу и исполняя
ревностно долг свой относительно жены и детей, удалится от старых
воспоминаний вовсе. Но как раз случилось противное сему ожиданию. Еще в
первый месяц брака стала его смущать беспрерывная мысль: "Вот жена любит
меня, ну что если б она узнала?" Когда стала беременна первым ребенком и
поведала ему это, он вдруг смутился: "Даю жизнь, а сам отнял жизнь". Пошли
дети: "Как я смею любить, учить и воспитать их, как буду про добродетель им
говорить: я кровь пролил". Дети растут прекрасные, хочется их ласкать: "А я
не могу смотреть на их невинные, ясные лики; недостоин того". Наконец
начала ему грозно и горько мерещиться кровь убитой жертвы, погубленная
молодая жизнь еђ, кровь, вопиющая об отмщении. Стал он видеть ужасные сны.
Но будучи тверд сердцем, сносил муку долго: "Искуплю всђ сею тайною мукой
моею". Но напрасная была и сия надежда: чем дальше, тем сильнее становилось
страдание. В обществе за благотворительную деятельность стали его уважать,
хотя и боялись все строгого и мрачного характера его, но чем более стали
уважать его, тем становилось ему невыносимее. Признавался мне, что думал
было убить себя. Но вместо того начала мерещиться ему иная мечта. -- мечта,
которую считал он вначале невозможною и безумною, но которая так
присосалась, наконец, к его сердцу, что и оторвать нельзя было. Мечтал он
так: восстать, выйти пред народ и объявить всем, что убил человека. Года
три он проходил с этою мечтой, мерещилась она ему всђ в разных видах.
Наконец уверовал всем сердцем своим, что, объявив свое преступление,
излечит душу свою несомненно и успокоится раз навсегда. Но, уверовав,
почувствовал в сердце ужас, ибо как исполнить? И вдруг произошел этот
случай на моем поединке. "Глядя на вас, я теперь решился". Я смотрю на
него:
-- И неужели, -- воскликнул я ему, всплеснув руками, -- такой малый случай
мог решимость такую в вас породить?
-- Решимость моя три года рождалась, -- отвечает мне, -- а случай ваш дал
ей только толчок. Глядя на вас, упрекнул себя и вам позавидовал, --
проговорил он мне это даже с суровостью.
-- Да вам и не поверят, -- заметил я ему, -- четырнадцать лет прошло.
-- Доказательства имею, великие. Представлю. И заплакал я тогда, облобызал
его.
-- Одно решите мне, одно! -- ска
валялся целую ночь на сырой земле. Краденые же вещи и деньги мало смущали
его, ибо (всђ так же рассуждал он) сделана кража не для корысти, а для
отвода подозрений в другую сторону. Сумма же краденого была незначительная,
и он в скорости всю эту сумму, и даже гораздо большую, пожертвовал на
учредившуюся у нас в городе богадельню. Нарочно сделал сие для успокоения
совести насчет кражи, и, замечательно, на время и, даже долгое,
действительно успокоился, -- сам передавал мне это. Пустился он тогда в
большую служебную деятельность, сам напросился на хлопотливое и трудное
поручение, занимавшее его года два, и, будучи характера сильного, почти
забывал происшедшее; когда же вспоминал, то старался не думать о нем вовсе.
Пустился и в благотворительность, много устроил и пожертвовал в нашем
городе, заявил себя и в столицах, был избран в Москве и в Петербурге членом
тамошних благотворительных обществ. Но всђ же стал наконец задумываться с
мучением, не в подъем своим силам. Тут понравилась ему одна прекрасная и
благоразумная девица, и он в скорости женился на ней, мечтая, что женитьбой
прогонит уединенную тоску свою, а вступив на новую дорогу и исполняя
ревностно долг свой относительно жены и детей, удалится от старых
воспоминаний вовсе. Но как раз случилось противное сему ожиданию. Еще в
первый месяц брака стала его смущать беспрерывная мысль: "Вот жена любит
меня, ну что если б она узнала?" Когда стала беременна первым ребенком и
поведала ему это, он вдруг смутился: "Даю жизнь, а сам отнял жизнь". Пошли
дети: "Как я смею любить, учить и воспитать их, как буду про добродетель им
говорить: я кровь пролил". Дети растут прекрасные, хочется их ласкать: "А я
не могу смотреть на их невинные, ясные лики; недостоин того". Наконец
начала ему грозно и горько мерещиться кровь убитой жертвы, погубленная
молодая жизнь еђ, кровь, вопиющая об отмщении. Стал он видеть ужасные сны.
Но будучи тверд сердцем, сносил муку долго: "Искуплю всђ сею тайною мукой
моею". Но напрасная была и сия надежда: чем дальше, тем сильнее становилось
страдание. В обществе за благотворительную деятельность стали его уважать,
хотя и боялись все строгого и мрачного характера его, но чем более стали
уважать его, тем становилось ему невыносимее. Признавался мне, что думал
было убить себя. Но вместо того начала мерещиться ему иная мечта. -- мечта,
которую считал он вначале невозможною и безумною, но которая так
присосалась, наконец, к его сердцу, что и оторвать нельзя было. Мечтал он
так: восстать, выйти пред народ и объявить всем, что убил человека. Года
три он проходил с этою мечтой, мерещилась она ему всђ в разных видах.
Наконец уверовал всем сердцем своим, что, объявив свое преступление,
излечит душу свою несомненно и успокоится раз навсегда. Но, уверовав,
почувствовал в сердце ужас, ибо как исполнить? И вдруг произошел этот
случай на моем поединке. "Глядя на вас, я теперь решился". Я смотрю на
него:
-- И неужели, -- воскликнул я ему, всплеснув руками, -- такой малый случай
мог решимость такую в вас породить?
-- Решимость моя три года рождалась, -- отвечает мне, -- а случай ваш дал
ей только толчок. Глядя на вас, упрекнул себя и вам позавидовал, --
проговорил он мне это даже с суровостью.
-- Да вам и не поверят, -- заметил я ему, -- четырнадцать лет прошло.
-- Доказательства имею, великие. Представлю. И заплакал я тогда, облобызал
его.
-- Одно решите мне, одно! -- ска