он: "Правда", говорит, но усмехнулся горько: "Да, в этих книгах, --
говорит, помолчав, -- ужас что такое встретишь. Под нос-то их легко совать.
И кто это их писал, неужели люди?"
-- Дух святый писал, -- говорю.
-- Болтать-то вам легко, -- усмехнулся он еще, но уже почти ненавистно.
Взял я книгу опять, развернул в другом месте и показал ему к Евреям, глава
X, стих 31. Прочел он:
"Страшно впасть в руки бога живаго".
Прочел он, да так и отбросил книгу. Задрожал весь даже.
-- Страшный стих, -- говорит, -- нечего сказать, подобрали. Встал со стула:
-- Ну, говорит, -- прощайте, может больше и не приду... в раю увидимся.
Значит четырнадцать лет, как уже "впал я в руки бога живаго", -- вот как
эти четырнадцать лет, стало быть, называются. Завтра попрошу эти руки,
чтобы меня отпустили...
Хотел было я обнять и облобызать его, да не посмел, -- искривленно так лицо
у него было и смотрел тяжело. Вышел он. "Господи, подумал я, куда пошел
человек!" Бросился я тут на колени пред иконой и заплакал о нем пресвятой
богородице, скорой заступнице и помощнице. С полчаса прошло как я в слезах
на молитве стоял, а была уже поздняя ночь, часов около двенадцати. Вдруг
смотрю, отворяется дверь, и он входит снова. Я изумился.
-- Где же вы были? -- спрашиваю его.
-- Я, -- говорит, -- я, кажется, что-то забыл... платок, кажется... Ну,
хоть ничего не забыл, дайте присесть-то...
Сел на стул. Я стою над ним. "Сядьте, говорит, и вы". Я сел. Просидели
минуты с две, смотрит на меня пристально и вдруг усмехнулся, запомнил я
это, затем встал, крепко обнял меня и поцеловал...
-- Попомни, -- говорит, -- как я к тебе в другой раз приходил. Слышишь,
попомни это!
В первый раз мне ты сказал. И ушел. "Завтра", подумал я.
Так оно и сбылось. И не знал я в сей вечер, что на завтра как раз
приходится день рождения его. Сам я в последние дни никуда не выходил, а
потому и узнать не мог ни от кого. В этот же день у него каждогодно бывало
большое собрание, съезжался весь город. Съехались и теперь. И вот, после
обеденной трапезы, выходит он на средину, а в руках бумага -- форменное
донесение по начальству. А так как начальство его было тут же, то тут же и
прочел бумагу вслух всем собравшимся, а в ней полное описание всего
преступления во всей подробности: "Как изверга себя извергаю из среды
людей, бог посетил меня", -- заключил бумагу, -- "пострадать хочу!" Тут же
вынес и выложил на стол всђ, чем мнил доказать свое преступление и что
четырнадцать лет сохранял: золотые вещи убитой, которые похитил, думая
отвлечь от себя подозрение, медальон и крест ее, снятые с шеи, -- в
медальоне портрет ее жениха, записную ее книжку и наконец два письма:
письмо жениха ее к ней с извещением о скором прибытии, и ответ ее на сие
письмо, который начала и не дописала, оставила на столе, чтобы завтра
отослать на почту. Оба письма захватил он с собою, -- для чего? Для чего
потом сохранял четырнадцать лет вместо того, чтоб истребить как улики? И
вот что же случилось: все пришли в удивление и в ужас, и никто не захотел
поверить, хотя все выслушали с чрезвычайным любопытством, но как от
больного, а несколько дней спустя уже совсем решено было во всех домах и
приговорено, что несчастный человек помешался. Начальство и суд не могли не
дать хода делу, но приостановились и они: хотя представленные вещи и письма
и заставили размышлять, но решено было и тут, что если сии документы и
оказались бы верными, то всђ же окончательное обвинение не могло
говорит, помолчав, -- ужас что такое встретишь. Под нос-то их легко совать.
И кто это их писал, неужели люди?"
-- Дух святый писал, -- говорю.
-- Болтать-то вам легко, -- усмехнулся он еще, но уже почти ненавистно.
Взял я книгу опять, развернул в другом месте и показал ему к Евреям, глава
X, стих 31. Прочел он:
"Страшно впасть в руки бога живаго".
Прочел он, да так и отбросил книгу. Задрожал весь даже.
-- Страшный стих, -- говорит, -- нечего сказать, подобрали. Встал со стула:
-- Ну, говорит, -- прощайте, может больше и не приду... в раю увидимся.
Значит четырнадцать лет, как уже "впал я в руки бога живаго", -- вот как
эти четырнадцать лет, стало быть, называются. Завтра попрошу эти руки,
чтобы меня отпустили...
Хотел было я обнять и облобызать его, да не посмел, -- искривленно так лицо
у него было и смотрел тяжело. Вышел он. "Господи, подумал я, куда пошел
человек!" Бросился я тут на колени пред иконой и заплакал о нем пресвятой
богородице, скорой заступнице и помощнице. С полчаса прошло как я в слезах
на молитве стоял, а была уже поздняя ночь, часов около двенадцати. Вдруг
смотрю, отворяется дверь, и он входит снова. Я изумился.
-- Где же вы были? -- спрашиваю его.
-- Я, -- говорит, -- я, кажется, что-то забыл... платок, кажется... Ну,
хоть ничего не забыл, дайте присесть-то...
Сел на стул. Я стою над ним. "Сядьте, говорит, и вы". Я сел. Просидели
минуты с две, смотрит на меня пристально и вдруг усмехнулся, запомнил я
это, затем встал, крепко обнял меня и поцеловал...
-- Попомни, -- говорит, -- как я к тебе в другой раз приходил. Слышишь,
попомни это!
В первый раз мне ты сказал. И ушел. "Завтра", подумал я.
Так оно и сбылось. И не знал я в сей вечер, что на завтра как раз
приходится день рождения его. Сам я в последние дни никуда не выходил, а
потому и узнать не мог ни от кого. В этот же день у него каждогодно бывало
большое собрание, съезжался весь город. Съехались и теперь. И вот, после
обеденной трапезы, выходит он на средину, а в руках бумага -- форменное
донесение по начальству. А так как начальство его было тут же, то тут же и
прочел бумагу вслух всем собравшимся, а в ней полное описание всего
преступления во всей подробности: "Как изверга себя извергаю из среды
людей, бог посетил меня", -- заключил бумагу, -- "пострадать хочу!" Тут же
вынес и выложил на стол всђ, чем мнил доказать свое преступление и что
четырнадцать лет сохранял: золотые вещи убитой, которые похитил, думая
отвлечь от себя подозрение, медальон и крест ее, снятые с шеи, -- в
медальоне портрет ее жениха, записную ее книжку и наконец два письма:
письмо жениха ее к ней с извещением о скором прибытии, и ответ ее на сие
письмо, который начала и не дописала, оставила на столе, чтобы завтра
отослать на почту. Оба письма захватил он с собою, -- для чего? Для чего
потом сохранял четырнадцать лет вместо того, чтоб истребить как улики? И
вот что же случилось: все пришли в удивление и в ужас, и никто не захотел
поверить, хотя все выслушали с чрезвычайным любопытством, но как от
больного, а несколько дней спустя уже совсем решено было во всех домах и
приговорено, что несчастный человек помешался. Начальство и суд не могли не
дать хода делу, но приостановились и они: хотя представленные вещи и письма
и заставили размышлять, но решено было и тут, что если сии документы и
оказались бы верными, то всђ же окончательное обвинение не могло