я в конце
лесенки, не всегда по небрежности слуг запиралась на замок. Понадеялся на
оплошность сию и в сей раз, и как раз застал. Пробравшись в жилые покои,
он, в темноте, прошел в ее спальню, в которой горела лампада. И как нарочно
обе горничные ее девушки ушли потихоньку без спросу, по соседству, на
именинную пирушку, случившуюся в той же улице. Остальные же слуги и
служанки спали в людских и в кухне, в нижнем этаже. При виде спящей
разгорелась в нем страсть, а затем схватила его сердце мстительная ревнивая
злоба, и, не помня себя, как пьяный, подошел и вонзил ей нож прямо в
сердце, так что она и не вскрикнула. Затем с адским и с преступнейшим
расчетом устроил так, чтобы подумали на слуг: не побрезгал взять еђ
кошелек, отворил ключами, которые вынул из-под подушки, еђ комод и захватил
из него некоторые вещи, именно так как бы сделал невежа-слуга, то-есть
ценные бумаги оставил, а взял одни деньги, взял несколько золотых вещей
покрупнее, а драгоценнейшими в десять раз, но малыми вещами пренебрег.
Захватил и еще кое-что себе на память, но о сем после. Совершив сие ужасное
дело, вышел прежним путем. Ни на другой день, когда поднялась тревога, и
никогда потом во всю жизнь, никому и в голову не пришло заподозрить
настоящего злодея! Да и о любви его к ней никто не знал, ибо был и всегда
характера молчаливого и несообщительного, и друга, которому поверял бы душу
свою, не имел. Считали же его просто знакомым убитой и даже не столь
близким, ибо в последние две недели он и не посещал ее. Заподозрили же
тотчас крепостного слугу ее Петра, и как раз сошлись все обстоятельства,
чтоб утвердить сие подозрение, ибо слуга этот знал, и покойница сама не
скрывала, что намерена его в солдаты отдать, в зачет следуемого с ее
крестьян рекрута, так как был одинок и дурного сверх того поведения.
Слышали, как он в злобе пьяный, грозился в питейном доме убить ее. За два
же дня до ее кончины сбежал и проживал где-то в городе в неизвестных
местах. На другой же день после убийства нашли его на дороге, при выезде из
города, мертво-пьяного, имевшего в кармане своем нож, да еще с запачканною
почему-то в крови правою ладонью. Утверждал, что кровь шла из носу, но ему
не поверили. Служанки же повинились, что были на пирушке, и что входные
двери с крыльца оставались незапертыми до их возвращения. Да и множество
сверх того являлось подобных сему признаков, по которым неповинного слугу и
захватили. Арестовали его и начали суд, но как раз через неделю
арестованный заболел в горячке и умер в больнице без памяти. Тем дело и
кончилось, предали воле божьей, и все, и судьи, и начальство, и всђ
общество, остались убеждены, что совершил преступление никто как умерший
слуга. А за сим началось наказание.
Таинственный гость, а теперь уже друг мой, поведал мне, что вначале даже и
совсем не мучился угрызениями совести. Мучился долго, но не тем, а лишь
сожалением, что убил любимую женщину, что ее нет уже более, что, убив ее,
убил любовь свою, тогда как огонь страсти оставался в крови его. Но о
пролитой неповинной крови, об убийстве человека он почти тогда и не мыслил.
Мысль же о том, что жертва его могла стать супругой другому, казалась ему
невозможною, а потому долгое время убежден был в совести своей, что и не
мог поступить иначе. Томил его несколько вначале арест слуги, но скорая
болезнь, а потом и смерть арестанта успокоили его, ибо умер тот, по всей
очевидности (рассуждал он тогда), не от ареста или испуга, а от простудной
болезни, п
лесенки, не всегда по небрежности слуг запиралась на замок. Понадеялся на
оплошность сию и в сей раз, и как раз застал. Пробравшись в жилые покои,
он, в темноте, прошел в ее спальню, в которой горела лампада. И как нарочно
обе горничные ее девушки ушли потихоньку без спросу, по соседству, на
именинную пирушку, случившуюся в той же улице. Остальные же слуги и
служанки спали в людских и в кухне, в нижнем этаже. При виде спящей
разгорелась в нем страсть, а затем схватила его сердце мстительная ревнивая
злоба, и, не помня себя, как пьяный, подошел и вонзил ей нож прямо в
сердце, так что она и не вскрикнула. Затем с адским и с преступнейшим
расчетом устроил так, чтобы подумали на слуг: не побрезгал взять еђ
кошелек, отворил ключами, которые вынул из-под подушки, еђ комод и захватил
из него некоторые вещи, именно так как бы сделал невежа-слуга, то-есть
ценные бумаги оставил, а взял одни деньги, взял несколько золотых вещей
покрупнее, а драгоценнейшими в десять раз, но малыми вещами пренебрег.
Захватил и еще кое-что себе на память, но о сем после. Совершив сие ужасное
дело, вышел прежним путем. Ни на другой день, когда поднялась тревога, и
никогда потом во всю жизнь, никому и в голову не пришло заподозрить
настоящего злодея! Да и о любви его к ней никто не знал, ибо был и всегда
характера молчаливого и несообщительного, и друга, которому поверял бы душу
свою, не имел. Считали же его просто знакомым убитой и даже не столь
близким, ибо в последние две недели он и не посещал ее. Заподозрили же
тотчас крепостного слугу ее Петра, и как раз сошлись все обстоятельства,
чтоб утвердить сие подозрение, ибо слуга этот знал, и покойница сама не
скрывала, что намерена его в солдаты отдать, в зачет следуемого с ее
крестьян рекрута, так как был одинок и дурного сверх того поведения.
Слышали, как он в злобе пьяный, грозился в питейном доме убить ее. За два
же дня до ее кончины сбежал и проживал где-то в городе в неизвестных
местах. На другой же день после убийства нашли его на дороге, при выезде из
города, мертво-пьяного, имевшего в кармане своем нож, да еще с запачканною
почему-то в крови правою ладонью. Утверждал, что кровь шла из носу, но ему
не поверили. Служанки же повинились, что были на пирушке, и что входные
двери с крыльца оставались незапертыми до их возвращения. Да и множество
сверх того являлось подобных сему признаков, по которым неповинного слугу и
захватили. Арестовали его и начали суд, но как раз через неделю
арестованный заболел в горячке и умер в больнице без памяти. Тем дело и
кончилось, предали воле божьей, и все, и судьи, и начальство, и всђ
общество, остались убеждены, что совершил преступление никто как умерший
слуга. А за сим началось наказание.
Таинственный гость, а теперь уже друг мой, поведал мне, что вначале даже и
совсем не мучился угрызениями совести. Мучился долго, но не тем, а лишь
сожалением, что убил любимую женщину, что ее нет уже более, что, убив ее,
убил любовь свою, тогда как огонь страсти оставался в крови его. Но о
пролитой неповинной крови, об убийстве человека он почти тогда и не мыслил.
Мысль же о том, что жертва его могла стать супругой другому, казалась ему
невозможною, а потому долгое время убежден был в совести своей, что и не
мог поступить иначе. Томил его несколько вначале арест слуги, но скорая
болезнь, а потом и смерть арестанта успокоили его, ибо умер тот, по всей
очевидности (рассуждал он тогда), не от ареста или испуга, а от простудной
болезни, п