я знамение сына
человеческого на небеси... Но до тех пор надо всђ-таки знамя беречь и
нет-нет, а хоть единично должен человек вдруг пример показать и вывести
душу из уединения на подвиг братолюбивого общения, хотя бы даже и в чине
юродивого. Это чтобы не умирала великая мысль..."
Вот в таких-то пламенных и восторгающих беседах проходили вечера наши один
за другим. Я даже и общество бросил и гораздо реже стал появляться в
гостях, кроме того, что и мода на меня начала проходить. Говорю сие не в
осуждение, ибо продолжали меня любить и весело ко мне относиться; но в том,
что мода действительно в свете царица не малая, в этом всђ же надо
сознаться. На таинственного же посетителя моего стал я наконец смотреть в
восхищении, ибо, кроме наслаждения умом его, начал предчувствовать, что
питает он в себе некий замысел и готовится к великому может быть подвигу.
Может и то ему нравилось, что я наружно не любопытствовал о секрете его, ни
прямо, ни намеком не расспрашивал. Но заметил я наконец, что и сам он как
бы начал уже томиться желанием открыть мне нечто. По крайней мере это уже
очень стало видно примерно месяц спустя как он стал посещать меня. "Знаете
ли вы, -- спросил он меня однажды, -- что в городе очень о нас обоих
любопытствуют и дивятся тому, что я к вам столь часто хожу; но пусть их,
ибо скоро всђ объяснится. Иногда вдруг нападало на него чрезвычайное
волнение, и почти всегда в таких случаях он вставал и уходил. Иногда же
долго и как бы пронзительно смотрит на меня, -- думаю: "Что-нибудь сейчас
да и скажет", а он вдруг перебьет и заговорит о чем-нибудь известном и
обыкновенном. Стал тоже часто жаловаться на головную боль. И вот однажды,
совсем даже неожиданно, после того как он долго и пламенно говорил, вижу,
что он вдруг побледнел, лицо совсем перекосилось, сам же на меня глядит как
в упор.
-- Что с вами, -- говорю, -- уж не дурно ли вам?
А он именно на головную боль жаловался.
-- Я... знаете ли вы... я... человека убил.
Проговорил да улыбается, а сам белый как мел. Зачем это он улыбается, --
пронзила мне мысль эта вдруг сердце, прежде чем я еще что-либо сообразил.
Сам я побледнел:
-- Что вы это? -- кричу ему.
-- Видите ли, -- отвечает мне всђ с бледною усмешкой, -- как дорого мне
стоило сказать первое слово. Теперь сказал и, кажется, стал на дорогу.
Поеду.
Долго я ему не верил, да и не в один раз поверил, а лишь после того как он
дня три ходил ко мне и всђ мне в подробности рассказал. Считал его за
помешанного, но кончил тем, что убедился наконец явно с превеликою горестью
и удивлением. Было им совершено великое и страшное преступление,
четырнадцать лет пред тем, над одною богатою госпожей, молодою и прекрасною
собой, вдовой-помещицей, имевшею в городе нашем для приезда собственный
дом. Почувствовав к ней любовь великую, сделал он ей изъяснение в любви и
начал склонять еђ выйти за него замуж. Но она отдала уже свое сердце
другому, одному знатному не малого чина военному, бывшему в то время в
походе, и которого ожидала она однако скоро к себе. Предложение его она
отвергла, а его попросила к себе не ходить. Перестав ходить, он, зная
расположение еђ дома, пробрался к ней ночью из сада чрез крышу, с
превеликою дерзостью, рискуя быть обнаруженным. Но как весьма часто бывает,
все с необыкновенною дерзостью совершаемые преступления чаще других и
удаются. Чрез слуховое окно войдя на чердак дома, он спустился к ней вниз в
жилые комнаты по лесенке с чердака, зная, что дверь, бывша
человеческого на небеси... Но до тех пор надо всђ-таки знамя беречь и
нет-нет, а хоть единично должен человек вдруг пример показать и вывести
душу из уединения на подвиг братолюбивого общения, хотя бы даже и в чине
юродивого. Это чтобы не умирала великая мысль..."
Вот в таких-то пламенных и восторгающих беседах проходили вечера наши один
за другим. Я даже и общество бросил и гораздо реже стал появляться в
гостях, кроме того, что и мода на меня начала проходить. Говорю сие не в
осуждение, ибо продолжали меня любить и весело ко мне относиться; но в том,
что мода действительно в свете царица не малая, в этом всђ же надо
сознаться. На таинственного же посетителя моего стал я наконец смотреть в
восхищении, ибо, кроме наслаждения умом его, начал предчувствовать, что
питает он в себе некий замысел и готовится к великому может быть подвигу.
Может и то ему нравилось, что я наружно не любопытствовал о секрете его, ни
прямо, ни намеком не расспрашивал. Но заметил я наконец, что и сам он как
бы начал уже томиться желанием открыть мне нечто. По крайней мере это уже
очень стало видно примерно месяц спустя как он стал посещать меня. "Знаете
ли вы, -- спросил он меня однажды, -- что в городе очень о нас обоих
любопытствуют и дивятся тому, что я к вам столь часто хожу; но пусть их,
ибо скоро всђ объяснится. Иногда вдруг нападало на него чрезвычайное
волнение, и почти всегда в таких случаях он вставал и уходил. Иногда же
долго и как бы пронзительно смотрит на меня, -- думаю: "Что-нибудь сейчас
да и скажет", а он вдруг перебьет и заговорит о чем-нибудь известном и
обыкновенном. Стал тоже часто жаловаться на головную боль. И вот однажды,
совсем даже неожиданно, после того как он долго и пламенно говорил, вижу,
что он вдруг побледнел, лицо совсем перекосилось, сам же на меня глядит как
в упор.
-- Что с вами, -- говорю, -- уж не дурно ли вам?
А он именно на головную боль жаловался.
-- Я... знаете ли вы... я... человека убил.
Проговорил да улыбается, а сам белый как мел. Зачем это он улыбается, --
пронзила мне мысль эта вдруг сердце, прежде чем я еще что-либо сообразил.
Сам я побледнел:
-- Что вы это? -- кричу ему.
-- Видите ли, -- отвечает мне всђ с бледною усмешкой, -- как дорого мне
стоило сказать первое слово. Теперь сказал и, кажется, стал на дорогу.
Поеду.
Долго я ему не верил, да и не в один раз поверил, а лишь после того как он
дня три ходил ко мне и всђ мне в подробности рассказал. Считал его за
помешанного, но кончил тем, что убедился наконец явно с превеликою горестью
и удивлением. Было им совершено великое и страшное преступление,
четырнадцать лет пред тем, над одною богатою госпожей, молодою и прекрасною
собой, вдовой-помещицей, имевшею в городе нашем для приезда собственный
дом. Почувствовав к ней любовь великую, сделал он ей изъяснение в любви и
начал склонять еђ выйти за него замуж. Но она отдала уже свое сердце
другому, одному знатному не малого чина военному, бывшему в то время в
походе, и которого ожидала она однако скоро к себе. Предложение его она
отвергла, а его попросила к себе не ходить. Перестав ходить, он, зная
расположение еђ дома, пробрался к ней ночью из сада чрез крышу, с
превеликою дерзостью, рискуя быть обнаруженным. Но как весьма часто бывает,
все с необыкновенною дерзостью совершаемые преступления чаще других и
удаются. Чрез слуховое окно войдя на чердак дома, он спустился к ней вниз в
жилые комнаты по лесенке с чердака, зная, что дверь, бывша