дор, не поедешь, и не так
тебе будет легко оторваться, как ты теперь фанфаронишь". Припоминая потом
долго спустя эту ночь, Иван Федорович с особенным отвращением вспоминал,
как он вдруг, бывало, вставал с дивана и тихонько, как бы страшно боясь,
чтобы не подглядели за ним, отворял двери, выходил на лестницу и слушал
вниз, в нижние комнаты, как шевелился и похаживал там внизу Федор Павлович,
слушал -- подолгу, минут по пяти, со странным каким-то любопытством, затаив
дух, и с биением сердца, а для чего он всђ это проделывал, для чего слушал
-- конечно, и сам не знал. Этот "поступок" он всю жизнь свою потом называл
"мерзким" и всю жизнь свою считал, глубоко про себя, в тайниках души своей
-- самым подлым поступком изо всей своей жизни. К самому же Федору
Павловичу он не чувствовал в те минуты никакой даже ненависти, а лишь
любопытствовал почему-то изо всех сил: как он там внизу ходит, что он
примерно там у себя теперь должен делать, предугадывал и соображал, как он
должен был там внизу заглядывать в темные окна и вдруг останавливаться
среди комнаты и ждать, ждать -- не стучит ли кто. Выходил Иван Федорович
для этого занятия на лестницу раза два. Когда всђ затихло и уже улегся и
Федор Павлович, часов около двух, улегся и Иван Федорович с твердым
желанием поскорее заснуть, так как чувствовал себя страшно измученным. И
впрямь: заснул он вдруг крепко и спал без снов, но проснулся рано, часов в
семь, когда уже рассвело. Раскрыв глаза, к изумлению своему он вдруг
почувствовал в себе прилив какой-то необычайной энергии, быстро вскочил и
быстро оделся, затем вытащил свой чемодан и не медля поспешно начал его
укладывать. Белье как раз еще вчера утром получилось всђ от прачки. Иван
Федорович даже усмехнулся при мысли, что так всђ оно сошлось, что нет
никакой задержки внезапному отъезду. А отъезд выходил действительно
внезапный. Хотя Иван Федорович и говорил вчера (Катерине Ивановне, Алеше и
потом Смердякову), что завтра уедет, но, ложась вчера спать, он очень
хорошо помнил, что в ту минуту и не думал об отъезде, по крайней мере
совсем не мыслил, что поутру проснувшись первым движением бросится
укладывать чемодан. Наконец чемодан и сак были готовы: было уже около
девяти часов, когда Марфа Игнатьевна взошла к нему с обычным ежедневным
вопросом: "Где изволите чай кушать, у себя аль сойдете вниз?" Иван
Федорович сошел вниз, вид имел почти что веселый, хотя было в нем, в словах
и в жестах его, нечто как бы раскидывающееся и торопливое. Приветливо
поздоровавшись с отцом, и даже особенно наведавшись о здоровьи, он, не
дождавшись впрочем окончания ответа родителя, разом объявил, что чрез час
уезжает в Москву, совсем, и просит послать за лошадьми. Старик выслушал
сообщение без малейшего удивления, пренеприлично позабыв поскорбеть об
отъезде сынка; вместо того вдруг чрезвычайно захлопотал, вспомнив как раз
кстати одно насущное собственное дело.
-- Ах ты! Экой! Не сказал вчера... ну да всђ равно и сейчас уладим. Сделай
ты мне милость великую, отец ты мой родной, заезжай в Чермашню. Ведь тебе с
Воловьей станции всего только влево свернуть, всего двенадцать каких-нибудь
версточек, и вот она, Чермашня.
-- Помилуйте, не могу: до железной дороги восемьдесят верст, а машина
уходит со станции в Москву в семь часов вечера -- ровно только, чтоб
поспеть.
-- Поспеешь завтра, не то послезавтра, а сегодня сверни в Чермашню. Чего
тебе стоит родителя успокоить! Если бы здесь не дела, я сам давно слетал
бы, потому что шт
тебе будет легко оторваться, как ты теперь фанфаронишь". Припоминая потом
долго спустя эту ночь, Иван Федорович с особенным отвращением вспоминал,
как он вдруг, бывало, вставал с дивана и тихонько, как бы страшно боясь,
чтобы не подглядели за ним, отворял двери, выходил на лестницу и слушал
вниз, в нижние комнаты, как шевелился и похаживал там внизу Федор Павлович,
слушал -- подолгу, минут по пяти, со странным каким-то любопытством, затаив
дух, и с биением сердца, а для чего он всђ это проделывал, для чего слушал
-- конечно, и сам не знал. Этот "поступок" он всю жизнь свою потом называл
"мерзким" и всю жизнь свою считал, глубоко про себя, в тайниках души своей
-- самым подлым поступком изо всей своей жизни. К самому же Федору
Павловичу он не чувствовал в те минуты никакой даже ненависти, а лишь
любопытствовал почему-то изо всех сил: как он там внизу ходит, что он
примерно там у себя теперь должен делать, предугадывал и соображал, как он
должен был там внизу заглядывать в темные окна и вдруг останавливаться
среди комнаты и ждать, ждать -- не стучит ли кто. Выходил Иван Федорович
для этого занятия на лестницу раза два. Когда всђ затихло и уже улегся и
Федор Павлович, часов около двух, улегся и Иван Федорович с твердым
желанием поскорее заснуть, так как чувствовал себя страшно измученным. И
впрямь: заснул он вдруг крепко и спал без снов, но проснулся рано, часов в
семь, когда уже рассвело. Раскрыв глаза, к изумлению своему он вдруг
почувствовал в себе прилив какой-то необычайной энергии, быстро вскочил и
быстро оделся, затем вытащил свой чемодан и не медля поспешно начал его
укладывать. Белье как раз еще вчера утром получилось всђ от прачки. Иван
Федорович даже усмехнулся при мысли, что так всђ оно сошлось, что нет
никакой задержки внезапному отъезду. А отъезд выходил действительно
внезапный. Хотя Иван Федорович и говорил вчера (Катерине Ивановне, Алеше и
потом Смердякову), что завтра уедет, но, ложась вчера спать, он очень
хорошо помнил, что в ту минуту и не думал об отъезде, по крайней мере
совсем не мыслил, что поутру проснувшись первым движением бросится
укладывать чемодан. Наконец чемодан и сак были готовы: было уже около
девяти часов, когда Марфа Игнатьевна взошла к нему с обычным ежедневным
вопросом: "Где изволите чай кушать, у себя аль сойдете вниз?" Иван
Федорович сошел вниз, вид имел почти что веселый, хотя было в нем, в словах
и в жестах его, нечто как бы раскидывающееся и торопливое. Приветливо
поздоровавшись с отцом, и даже особенно наведавшись о здоровьи, он, не
дождавшись впрочем окончания ответа родителя, разом объявил, что чрез час
уезжает в Москву, совсем, и просит послать за лошадьми. Старик выслушал
сообщение без малейшего удивления, пренеприлично позабыв поскорбеть об
отъезде сынка; вместо того вдруг чрезвычайно захлопотал, вспомнив как раз
кстати одно насущное собственное дело.
-- Ах ты! Экой! Не сказал вчера... ну да всђ равно и сейчас уладим. Сделай
ты мне милость великую, отец ты мой родной, заезжай в Чермашню. Ведь тебе с
Воловьей станции всего только влево свернуть, всего двенадцать каких-нибудь
версточек, и вот она, Чермашня.
-- Помилуйте, не могу: до железной дороги восемьдесят верст, а машина
уходит со станции в Москву в семь часов вечера -- ровно только, чтоб
поспеть.
-- Поспеешь завтра, не то послезавтра, а сегодня сверни в Чермашню. Чего
тебе стоит родителя успокоить! Если бы здесь не дела, я сам давно слетал
бы, потому что шт