ука-то там спешная и чрезвычайная, а здесь у меня время
теперь не такое... Видишь, там эта роща моя, в двух участках в Бегичеве, да
в Дячкине, в пустошах, Масловы, старик с сыном, купцы, всего восемь тысяч
дают на сруб, а всего только прошлого года покупщик нарывался, так
двенадцать давал, да не здешний, вот где черта. Потому у здешних теперь
сбыту нет: кулачат Масловы отец с сыном стотысячники: чт[OACUTE] положат,
то и бери, а из здешних никто и не смеет против них тягаться. А Ильинский
батюшка вдруг отписал сюда в прошлый четверг, что приехал Горсткин, тоже
купчишка, знаю я его, только драгоценность-то в том, что не здешний, а из
Погребова, значит не боится он Масловых, потому не здешний. Одиннадцать
тысяч, говорит, за рощу дам, слышишь? А пробудет он здесь, пишет батюшка,
еще-то всего лишь неделю. Так вот бы ты поехал, да с ним и сговорился...
-- Так вы напишите батюшке, тот и сговорится.
-- Не умеет он, тут штука. Этот батюшка смотреть не умеет. Золото человек,
я ему сейчас двадцать тысяч вручу без расписки на сохранение, а смотреть
ничего не умеет, как бы и не человек вовсе, ворона обманет. А ведь ученый
человек, представь себе это. Этот Горсткин на вид мужик, в синей поддевке,
только характером он совершенный подлец, в этом-то и беда наша общая: он
лжет, вот черта. Иной раз так налжет, что только дивишься зачем это он.
Налгал третьего года, что жена у него умерла и что он уже женат на другой,
и ничего этого не было, представь себе: никогда жена его не умирала, живет
и теперь и его бьет каждые три дня по разу. Так вот и теперь надо узнать:
лжет аль вправду говорит, что хочет купить и одиннадцать тысяч дать?
-- Так ведь и я тут ничего не сделаю, у меня тоже глазу нет.
-- Стой, подожди, годишься и ты, потому я тебе все приметы его сообщу,
Горсткина-то, я с ним дела уже давно имею. Видишь: ему на бороду надо
глядеть; бороденка у него рыженькая, гаденькая, тоненькая. Коли бороденка
трясется, а сам он говорит да сердится -- значит ладно, правду говорит,
хочет дело делать; а коли бороду гладит левою рукой, а сам посмеивается, --
ну, значит, надуть хочет, плутует. В глаза ему никогда не гляди, по глазам
ничего не разберешь, темна вода, плут, -- гляди на бороду. Я тебе к нему
записку дам, а ты покажи. Он Горсткин, только он не Горсткин, а Лягавый,
так ты ему не говори, что он Лягавый, обидится. Коли сговоришься с ним и
увидишь, что ладно, тотчас и отпиши сюда. Только это и напиши: "не лжет
дескать". Стой на одиннадцати, одну тысячку можешь спустить, больше не
спускай. Подумай: восемь и одиннадцать -- три тысячи разницы. Эти я три
тысячи ровно как нашел, скоро ли покупщика достанешь, а деньги до зарезу
нужны. Дашь знать, что серьезно, тогда я сам уж отсюда слетаю и кончу,
как-нибудь урву время. А теперь чего я туда поскачу, если всђ это батька
выдумал? Ну едешь или нет?
-- Э, некогда, избавьте.
-- Эх, одолжи отца, припомню! Без сердца вы все, вот что! Чего тебе день
али два? Куда ты теперь, в Венецию? Не развалится твоя Венеция в два-то
дня. Я Алешку послал бы, да ведь что Алешка в этих делах? Я ведь
единственно потому, что ты умный человек, разве я не вижу. Лесом не
торгуешь, а глаз имеешь. Тут только, чтобы видеть: в серьез или нет человек
говорит. Говорю, гляди на бороду: трясется бороденка -- значит в серьез.
-- Сами ж вы меня в Чермашню эту проклятую толкаете, а? -- вскричал Иван
Федорович, злобно усмехнувшись.
Федор Павлович злобы не разглядел или не хотел разглядеть, а
теперь не такое... Видишь, там эта роща моя, в двух участках в Бегичеве, да
в Дячкине, в пустошах, Масловы, старик с сыном, купцы, всего восемь тысяч
дают на сруб, а всего только прошлого года покупщик нарывался, так
двенадцать давал, да не здешний, вот где черта. Потому у здешних теперь
сбыту нет: кулачат Масловы отец с сыном стотысячники: чт[OACUTE] положат,
то и бери, а из здешних никто и не смеет против них тягаться. А Ильинский
батюшка вдруг отписал сюда в прошлый четверг, что приехал Горсткин, тоже
купчишка, знаю я его, только драгоценность-то в том, что не здешний, а из
Погребова, значит не боится он Масловых, потому не здешний. Одиннадцать
тысяч, говорит, за рощу дам, слышишь? А пробудет он здесь, пишет батюшка,
еще-то всего лишь неделю. Так вот бы ты поехал, да с ним и сговорился...
-- Так вы напишите батюшке, тот и сговорится.
-- Не умеет он, тут штука. Этот батюшка смотреть не умеет. Золото человек,
я ему сейчас двадцать тысяч вручу без расписки на сохранение, а смотреть
ничего не умеет, как бы и не человек вовсе, ворона обманет. А ведь ученый
человек, представь себе это. Этот Горсткин на вид мужик, в синей поддевке,
только характером он совершенный подлец, в этом-то и беда наша общая: он
лжет, вот черта. Иной раз так налжет, что только дивишься зачем это он.
Налгал третьего года, что жена у него умерла и что он уже женат на другой,
и ничего этого не было, представь себе: никогда жена его не умирала, живет
и теперь и его бьет каждые три дня по разу. Так вот и теперь надо узнать:
лжет аль вправду говорит, что хочет купить и одиннадцать тысяч дать?
-- Так ведь и я тут ничего не сделаю, у меня тоже глазу нет.
-- Стой, подожди, годишься и ты, потому я тебе все приметы его сообщу,
Горсткина-то, я с ним дела уже давно имею. Видишь: ему на бороду надо
глядеть; бороденка у него рыженькая, гаденькая, тоненькая. Коли бороденка
трясется, а сам он говорит да сердится -- значит ладно, правду говорит,
хочет дело делать; а коли бороду гладит левою рукой, а сам посмеивается, --
ну, значит, надуть хочет, плутует. В глаза ему никогда не гляди, по глазам
ничего не разберешь, темна вода, плут, -- гляди на бороду. Я тебе к нему
записку дам, а ты покажи. Он Горсткин, только он не Горсткин, а Лягавый,
так ты ему не говори, что он Лягавый, обидится. Коли сговоришься с ним и
увидишь, что ладно, тотчас и отпиши сюда. Только это и напиши: "не лжет
дескать". Стой на одиннадцати, одну тысячку можешь спустить, больше не
спускай. Подумай: восемь и одиннадцать -- три тысячи разницы. Эти я три
тысячи ровно как нашел, скоро ли покупщика достанешь, а деньги до зарезу
нужны. Дашь знать, что серьезно, тогда я сам уж отсюда слетаю и кончу,
как-нибудь урву время. А теперь чего я туда поскачу, если всђ это батька
выдумал? Ну едешь или нет?
-- Э, некогда, избавьте.
-- Эх, одолжи отца, припомню! Без сердца вы все, вот что! Чего тебе день
али два? Куда ты теперь, в Венецию? Не развалится твоя Венеция в два-то
дня. Я Алешку послал бы, да ведь что Алешка в этих делах? Я ведь
единственно потому, что ты умный человек, разве я не вижу. Лесом не
торгуешь, а глаз имеешь. Тут только, чтобы видеть: в серьез или нет человек
говорит. Говорю, гляди на бороду: трясется бороденка -- значит в серьез.
-- Сами ж вы меня в Чермашню эту проклятую толкаете, а? -- вскричал Иван
Федорович, злобно усмехнувшись.
Федор Павлович злобы не разглядел или не хотел разглядеть, а