а Чермашня ближе, так ты о прогонных деньгах
жалеешь, что ли, настаивая в Чермашню, аль меня жалеешь, что я крюк большой
сделаю?
-- Совершенно верно-с... -- пробормотал уже пресекшимся голосом Смердяков,
гнусно улыбаясь и опять судорожно приготовившись во время отпрыгнуть назад.
Но Иван Федорович вдруг, к удивлению Смердякова, засмеялся и быстро прошел
в калитку, продолжая смеяться. Кто взглянул бы на его лицо, тот наверно
заключил бы, что засмеялся он вовсе не оттого, что было так весело. Да и
сам он ни за что не объяснил бы, что было тогда с ним в ту минуту. Двигался
и шел он точно судорогой.
VII. "С УМНЫМ ЧЕЛОВЕКОМ И ПОГОВОРИТЬ ЛЮБОПЫТНО."
Да и говорил тоже. Встретив Федора Павловича в зале, только что войдя, он
вдруг закричал ему, махая руками: "Я к себе на верх, а не к вам, до
свидания", и прошел мимо, даже стараясь не взглянуть на отца. Очень может
быть, что старик слишком был ему в эту минуту ненавистен, но такое
бесцеремонное проявление враждебного чувства даже и для Федора Павловича
было неожиданным. А старик и впрямь видно хотел ему что-то поскорей
сообщить, для чего нарочно и вышел встретить его в залу; услышав же такую
любезность, остановился молча и с насмешливым видом проследил сынка глазами
на лестницу в мезонин, до тех пор пока тот скрылся из виду.
-- Чего это он? -- быстро спросил он вошедшего вслед за Иваном Федоровичем
Смердякова.
-- Сердятся на что-то-с, кто их разберет, -- пробормотал тот уклончиво.
-- А и чорт! Пусть сердится! Подавай самовар и скорей сам убирайся, живо.
Нет ли чего нового?
Тут начались расспросы именно из таких, на которые Смердяков сейчас
жаловался Ивану Федоровичу, то-есть всђ насчет ожидаемой посетительницы, и
мы эти расспросы здесь опустим. Чрез полчаса дом был заперт, и помешанный
старикашка похаживал один по комнатам, в трепетном ожидании, что вот-вот
раздадутся пять условных стуков, изредка заглядывая в темные окна и ничего
в них не видя кроме ночи.
Было уже очень поздно, а Иван Федорович всђ не спал и соображал. Поздно он
лег в эту ночь, часа в два. Но мы не станем передавать всђ течение его
мыслей, да и не время нам входить в эту душу: этой душе свой черед. И даже
если б и попробовали что передать, то было бы очень мудрено это сделать,
потому что были не мысли, а было что-то очень неопределенное, а главное --
слишком взволнованное. Сам он чувствовал, что потерял все свои концы.
Мучили его тоже разные странные и почти неожиданные совсем желания,
например: уж после полночи ему вдруг настоятельно и нестерпимо захотелось
сойти вниз, отпереть дверь, пройти во флигель и избить Смердякова, но
спросили бы вы, за что, и сам он решительно не сумел бы изложить ни одной
причины в точности, кроме той разве, что стал ему этот лакей ненавистен как
самый тяжкий обидчик, какого только можно приискать на свете. С другой
стороны не раз охватывала в эту ночь его душу какая-то необъяснимая и
унизительная робость, от которой он, -- он это чувствовал, -- даже как бы
терял вдруг физические силы. Голова его болела и кружилась. Что-то
ненавистное щемило его душу, точно он собирался мстить кому. Ненавидел он
даже Алешу, вспоминая давешний с ним разговор, ненавидел очень минутами и
себя. О Катерине Ивановне он почти что и думать забыл, и много этому потом
удивлялся, тем более, что сам твердо помнил, как еще вчера утром, когда он
так размашисто похвалился у Катерины Ивановны, что завтра уедет в Москву, в
душе своей тогда же шепнул про себя: "а ведь вз
жалеешь, что ли, настаивая в Чермашню, аль меня жалеешь, что я крюк большой
сделаю?
-- Совершенно верно-с... -- пробормотал уже пресекшимся голосом Смердяков,
гнусно улыбаясь и опять судорожно приготовившись во время отпрыгнуть назад.
Но Иван Федорович вдруг, к удивлению Смердякова, засмеялся и быстро прошел
в калитку, продолжая смеяться. Кто взглянул бы на его лицо, тот наверно
заключил бы, что засмеялся он вовсе не оттого, что было так весело. Да и
сам он ни за что не объяснил бы, что было тогда с ним в ту минуту. Двигался
и шел он точно судорогой.
VII. "С УМНЫМ ЧЕЛОВЕКОМ И ПОГОВОРИТЬ ЛЮБОПЫТНО."
Да и говорил тоже. Встретив Федора Павловича в зале, только что войдя, он
вдруг закричал ему, махая руками: "Я к себе на верх, а не к вам, до
свидания", и прошел мимо, даже стараясь не взглянуть на отца. Очень может
быть, что старик слишком был ему в эту минуту ненавистен, но такое
бесцеремонное проявление враждебного чувства даже и для Федора Павловича
было неожиданным. А старик и впрямь видно хотел ему что-то поскорей
сообщить, для чего нарочно и вышел встретить его в залу; услышав же такую
любезность, остановился молча и с насмешливым видом проследил сынка глазами
на лестницу в мезонин, до тех пор пока тот скрылся из виду.
-- Чего это он? -- быстро спросил он вошедшего вслед за Иваном Федоровичем
Смердякова.
-- Сердятся на что-то-с, кто их разберет, -- пробормотал тот уклончиво.
-- А и чорт! Пусть сердится! Подавай самовар и скорей сам убирайся, живо.
Нет ли чего нового?
Тут начались расспросы именно из таких, на которые Смердяков сейчас
жаловался Ивану Федоровичу, то-есть всђ насчет ожидаемой посетительницы, и
мы эти расспросы здесь опустим. Чрез полчаса дом был заперт, и помешанный
старикашка похаживал один по комнатам, в трепетном ожидании, что вот-вот
раздадутся пять условных стуков, изредка заглядывая в темные окна и ничего
в них не видя кроме ночи.
Было уже очень поздно, а Иван Федорович всђ не спал и соображал. Поздно он
лег в эту ночь, часа в два. Но мы не станем передавать всђ течение его
мыслей, да и не время нам входить в эту душу: этой душе свой черед. И даже
если б и попробовали что передать, то было бы очень мудрено это сделать,
потому что были не мысли, а было что-то очень неопределенное, а главное --
слишком взволнованное. Сам он чувствовал, что потерял все свои концы.
Мучили его тоже разные странные и почти неожиданные совсем желания,
например: уж после полночи ему вдруг настоятельно и нестерпимо захотелось
сойти вниз, отпереть дверь, пройти во флигель и избить Смердякова, но
спросили бы вы, за что, и сам он решительно не сумел бы изложить ни одной
причины в точности, кроме той разве, что стал ему этот лакей ненавистен как
самый тяжкий обидчик, какого только можно приискать на свете. С другой
стороны не раз охватывала в эту ночь его душу какая-то необъяснимая и
унизительная робость, от которой он, -- он это чувствовал, -- даже как бы
терял вдруг физические силы. Голова его болела и кружилась. Что-то
ненавистное щемило его душу, точно он собирался мстить кому. Ненавидел он
даже Алешу, вспоминая давешний с ним разговор, ненавидел очень минутами и
себя. О Катерине Ивановне он почти что и думать забыл, и много этому потом
удивлялся, тем более, что сам твердо помнил, как еще вчера утром, когда он
так размашисто похвалился у Катерины Ивановны, что завтра уедет в Москву, в
душе своей тогда же шепнул про себя: "а ведь вз