вот это-то и распаляет гадкую кровь истязателя. Во всяком
человеке конечно таится зверь, -- зверь гневливости, зверь сладострастной
распаляемости от криков истязуемой жертвы, зверь без удержу спущенного с
цепи, зверь нажитых в разврате болезней, подагр, больных печенок и проч.
Эту бедную пятилетнюю девочку эти образованные родители подвергали
всевозможным истязаниям. Они били, секли, пинали ее ногами, не зная сами за
чт[OACUTE], обратили всђ тело ее в синяки; наконец дошли и до высшей
утонченности: в холод, в мороз запирали ее на всю ночь в отхожее место, и
за то, что она не просилась ночью (как будто пятилетний ребенок, спящий
своим ангельским крепким сном, еще может в эти лета научиться проситься) --
за это обмазывали ей всђ лицо ее же калом и заставляли ее есть этот кал, и
это мать, мать заставляла! И эта мать могла спать, когда ночью слышались
стоны бедного ребеночка, запертого в подлом месте! Понимаешь ли ты это,
когда маленькое существо, еще не умеющее даже осмыслить, что с ней
делается, бьет себя в подлом месте, в темноте и в холоде, крошечным своим
кулачком в надорванную грудку и плачет своими кровавыми незлобивыми,
кроткими слезками к "боженьке", чтобы тот защитил его, -- понимаешь ли ты
эту ахинею, друг мой и брат мой, послушник ты мой божий и смиренный,
понимаешь ли ты, для чего эта ахинея так нужна и создана! Без нее, говорят,
и пробыть бы не мог человек на земле, ибо не познал бы добра и зла. Для
чего познавать это чортово добро и зло, когда это столького стоит? Да ведь
весь мир познания не стоит тогда этих слез ребеночка к "боженьке". Я не
говорю про страдания больших, те яблоко съели и чорт с ними, и пусть бы их
всех чорт взял, но эти, эти! Мучаю я тебя, Алешка, ты как будто бы не в
себе. Я перестану, если хочешь.
-- Ничего, я тоже хочу мучиться, -- пробормотал Алеша.
-- Одну, только одну еще картинку, и то из любопытства, очень уж
характерная, и главное только что прочел в одном из сборников наших
древностей, в Архиве, в Старине чт[OACUTE] ли, надо справиться, забыл даже
где и прочел. Это было в самое мрачное время крепостного права, еще в
начале столетия, и да здравствует освободитель народа! Был тогда в начале
столетия один генерал, генерал со связями большими и богатейший помещик, но
из таких (правда и тогда уже, кажется, очень немногих), которые, удаляясь
на покой со службы, чуть-чуть не бывали уверены, что выслужили себе право
на жизнь и смерть своих подданных. Такие тогда бывали. Ну вот живет генерал
в своем поместьи в две тысячи душ, чванится, третирует мелких соседей как
приживальщиков и шутов своих. Псарня с сотнями собак и чуть не сотня
псарей, все в мундирах, все на конях. И вот дворовый мальчик, маленький
мальчик, всего восьми лет, пустил как-то играя камнем и зашиб ногу любимой
генеральской гончей. "Почему собака моя любимая охромела?" Докладывают ему,
что вот дескать этот самый мальчик камнем в нее пустил и ногу ей зашиб. "А,
это ты, -- оглядел его генерал, -- взять его!" Взяли его, взяли у матери,
всю ночь просидел в кутузке, на утро чем свет выезжает генерал во всем
параде на охоту, сел на коня, кругом его приживальщики, собаки, псари,
ловчие, все на конях. Вокруг собрана дворня для назидания, а впереди всех
мать виновного мальчика. Выводят мальчика из кутузки. Мрачный, холодный,
туманный осенний день, знатный для охоты. Мальчика генерал велит раздеть,
ребеночка раздевают всего донага, он дрожит, обезумел от страха, не смеет
пикнуть... "Гони его!" команд
человеке конечно таится зверь, -- зверь гневливости, зверь сладострастной
распаляемости от криков истязуемой жертвы, зверь без удержу спущенного с
цепи, зверь нажитых в разврате болезней, подагр, больных печенок и проч.
Эту бедную пятилетнюю девочку эти образованные родители подвергали
всевозможным истязаниям. Они били, секли, пинали ее ногами, не зная сами за
чт[OACUTE], обратили всђ тело ее в синяки; наконец дошли и до высшей
утонченности: в холод, в мороз запирали ее на всю ночь в отхожее место, и
за то, что она не просилась ночью (как будто пятилетний ребенок, спящий
своим ангельским крепким сном, еще может в эти лета научиться проситься) --
за это обмазывали ей всђ лицо ее же калом и заставляли ее есть этот кал, и
это мать, мать заставляла! И эта мать могла спать, когда ночью слышались
стоны бедного ребеночка, запертого в подлом месте! Понимаешь ли ты это,
когда маленькое существо, еще не умеющее даже осмыслить, что с ней
делается, бьет себя в подлом месте, в темноте и в холоде, крошечным своим
кулачком в надорванную грудку и плачет своими кровавыми незлобивыми,
кроткими слезками к "боженьке", чтобы тот защитил его, -- понимаешь ли ты
эту ахинею, друг мой и брат мой, послушник ты мой божий и смиренный,
понимаешь ли ты, для чего эта ахинея так нужна и создана! Без нее, говорят,
и пробыть бы не мог человек на земле, ибо не познал бы добра и зла. Для
чего познавать это чортово добро и зло, когда это столького стоит? Да ведь
весь мир познания не стоит тогда этих слез ребеночка к "боженьке". Я не
говорю про страдания больших, те яблоко съели и чорт с ними, и пусть бы их
всех чорт взял, но эти, эти! Мучаю я тебя, Алешка, ты как будто бы не в
себе. Я перестану, если хочешь.
-- Ничего, я тоже хочу мучиться, -- пробормотал Алеша.
-- Одну, только одну еще картинку, и то из любопытства, очень уж
характерная, и главное только что прочел в одном из сборников наших
древностей, в Архиве, в Старине чт[OACUTE] ли, надо справиться, забыл даже
где и прочел. Это было в самое мрачное время крепостного права, еще в
начале столетия, и да здравствует освободитель народа! Был тогда в начале
столетия один генерал, генерал со связями большими и богатейший помещик, но
из таких (правда и тогда уже, кажется, очень немногих), которые, удаляясь
на покой со службы, чуть-чуть не бывали уверены, что выслужили себе право
на жизнь и смерть своих подданных. Такие тогда бывали. Ну вот живет генерал
в своем поместьи в две тысячи душ, чванится, третирует мелких соседей как
приживальщиков и шутов своих. Псарня с сотнями собак и чуть не сотня
псарей, все в мундирах, все на конях. И вот дворовый мальчик, маленький
мальчик, всего восьми лет, пустил как-то играя камнем и зашиб ногу любимой
генеральской гончей. "Почему собака моя любимая охромела?" Докладывают ему,
что вот дескать этот самый мальчик камнем в нее пустил и ногу ей зашиб. "А,
это ты, -- оглядел его генерал, -- взять его!" Взяли его, взяли у матери,
всю ночь просидел в кутузке, на утро чем свет выезжает генерал во всем
параде на охоту, сел на коня, кругом его приживальщики, собаки, псари,
ловчие, все на конях. Вокруг собрана дворня для назидания, а впереди всех
мать виновного мальчика. Выводят мальчика из кутузки. Мрачный, холодный,
туманный осенний день, знатный для охоты. Мальчика генерал велит раздеть,
ребеночка раздевают всего донага, он дрожит, обезумел от страха, не смеет
пикнуть... "Гони его!" команд