ах, пешком. Вот достигли эшафота: "умри, брат
наш", кричат Ришару, "умри во господе, ибо и на тебя сошла благодать!" И
вот покрытого поцелуями братьев, брата Ришара втащили на эшафот, положили
на гильотину и оттяпали-таки ему по-братски голову за то, что и на него
сошла благодать. Нет, это характерно. Брошюрка эта переведена по-русски
какими-то русскими лютеранствующими благотворителями высшего общества и
разослана для просвещения народа русского при газетах и других изданиях
даром. Штука с Ришаром хороша тем, что национальна. У нас хоть нелепо
рубить голову брату потому только, что он стал нам брат и что на него сошла
благодать, но, повторяю, у нас есть свое, почти что не хуже. У нас
историческое, непосредственное и ближайшее наслаждение истязанием битья. У
Некрасова есть стихи о том, как мужик сечет лошадь кнутом по глазам, "по
кротким глазам". Этого кто ж не видал, это руссизм. Он описывает, как
слабосильная лошаденка, на которую навалили слишком, завязла с возом и не
может вытащить. Мужик бьет ее, бьет с остервенением, бьет наконец не
понимая, что делает, в опьянении битья сечет больно, бесчисленно: "Хоть ты
и не в силах, а вези, умри, да вези!" Кляченка рвется, и вот он начинает
сечь ее, беззащитную, по плачущим, по "кротким глазам". Вне себя она
рванула и вывезла и пошла вся дрожа, не дыша, как-то боком, с какою-то
припрыжкой, как-то неестественно и позорно, -- у Некрасова это ужасно. Но
ведь это всего только лошадь, лошадей и сам бог дал, чтоб их сечь. Так
татары нам растолковали и кнут на память подарили. Но можно ведь сечь и
людей. И вот интеллигентный образованный господин и его дама секут
собственную дочку, младенца семи лет, розгами, -- об этом у меня подробно
записано. Папенька рад, что прутья с сучками, "садче будет", говорит он, и
вот начинает "сажать" родную дочь. Я знаю наверно, есть такие секущие,
которые разгорячаются с каждым ударом до сладострастия, до буквального
сладострастия, с каждым последующим ударом всђ больше и больше, всђ
прогрессивней. Секут минуту, секут наконец пять минут, секут десять минут,
дальше, больше, чаще, садче. Ребенок кричит, ребенок наконец не может
кричать, задыхается "папа, папа, папочка, папочка!" Дело каким-то чортовым
неприличным случаем доходит до суда. Нанимается адвокат. Русский народ
давно уже назвал у нас адвоката -- "аблакат -- нанятая совесть". Адвокат
кричит в защиту своего клиента. "Дело дескать такое простое, семейное и
обыкновенное, отец посек дочку и вот к стыду наших дней дошло до суда!"
Убежденные присяжные удаляются и выносят оправдательный приговор. Публика
ревет от счастья, что оправдали мучителя. -- Э-эх, меня не было там, я бы
рявкнул предложение учредить стипендию в честь имени истязателя!.. Картинки
прелестные. Но о детках есть у меня и еще получше, у меня очень, очень
много собрано о русских детках, Алеша. Девченочку маленькую, пятилетнюю,
возненавидели отец и мать "почтеннейшие и чиновные люди, образованные и
воспитанные". Видишь, я еще раз положительно утверждаю, что есть особенное
свойство у многих в человечестве -- это любовь к истязанию детей, но одних
детей. Ко всем другим субъектам человеческого рода эти же самые истязатели
относятся даже благосклонно и кротко как образованные и гуманные
европейские люди, но очень любят мучить детей, любят даже самих детей в
этом смысле. Тут именно незащищенность-то этих созданий и соблазняет
мучителей, ангельская доверчивость дитяти, которому некуда деться и не к
кому идти, --
наш", кричат Ришару, "умри во господе, ибо и на тебя сошла благодать!" И
вот покрытого поцелуями братьев, брата Ришара втащили на эшафот, положили
на гильотину и оттяпали-таки ему по-братски голову за то, что и на него
сошла благодать. Нет, это характерно. Брошюрка эта переведена по-русски
какими-то русскими лютеранствующими благотворителями высшего общества и
разослана для просвещения народа русского при газетах и других изданиях
даром. Штука с Ришаром хороша тем, что национальна. У нас хоть нелепо
рубить голову брату потому только, что он стал нам брат и что на него сошла
благодать, но, повторяю, у нас есть свое, почти что не хуже. У нас
историческое, непосредственное и ближайшее наслаждение истязанием битья. У
Некрасова есть стихи о том, как мужик сечет лошадь кнутом по глазам, "по
кротким глазам". Этого кто ж не видал, это руссизм. Он описывает, как
слабосильная лошаденка, на которую навалили слишком, завязла с возом и не
может вытащить. Мужик бьет ее, бьет с остервенением, бьет наконец не
понимая, что делает, в опьянении битья сечет больно, бесчисленно: "Хоть ты
и не в силах, а вези, умри, да вези!" Кляченка рвется, и вот он начинает
сечь ее, беззащитную, по плачущим, по "кротким глазам". Вне себя она
рванула и вывезла и пошла вся дрожа, не дыша, как-то боком, с какою-то
припрыжкой, как-то неестественно и позорно, -- у Некрасова это ужасно. Но
ведь это всего только лошадь, лошадей и сам бог дал, чтоб их сечь. Так
татары нам растолковали и кнут на память подарили. Но можно ведь сечь и
людей. И вот интеллигентный образованный господин и его дама секут
собственную дочку, младенца семи лет, розгами, -- об этом у меня подробно
записано. Папенька рад, что прутья с сучками, "садче будет", говорит он, и
вот начинает "сажать" родную дочь. Я знаю наверно, есть такие секущие,
которые разгорячаются с каждым ударом до сладострастия, до буквального
сладострастия, с каждым последующим ударом всђ больше и больше, всђ
прогрессивней. Секут минуту, секут наконец пять минут, секут десять минут,
дальше, больше, чаще, садче. Ребенок кричит, ребенок наконец не может
кричать, задыхается "папа, папа, папочка, папочка!" Дело каким-то чортовым
неприличным случаем доходит до суда. Нанимается адвокат. Русский народ
давно уже назвал у нас адвоката -- "аблакат -- нанятая совесть". Адвокат
кричит в защиту своего клиента. "Дело дескать такое простое, семейное и
обыкновенное, отец посек дочку и вот к стыду наших дней дошло до суда!"
Убежденные присяжные удаляются и выносят оправдательный приговор. Публика
ревет от счастья, что оправдали мучителя. -- Э-эх, меня не было там, я бы
рявкнул предложение учредить стипендию в честь имени истязателя!.. Картинки
прелестные. Но о детках есть у меня и еще получше, у меня очень, очень
много собрано о русских детках, Алеша. Девченочку маленькую, пятилетнюю,
возненавидели отец и мать "почтеннейшие и чиновные люди, образованные и
воспитанные". Видишь, я еще раз положительно утверждаю, что есть особенное
свойство у многих в человечестве -- это любовь к истязанию детей, но одних
детей. Ко всем другим субъектам человеческого рода эти же самые истязатели
относятся даже благосклонно и кротко как образованные и гуманные
европейские люди, но очень любят мучить детей, любят даже самих детей в
этом смысле. Тут именно незащищенность-то этих созданий и соблазняет
мучителей, ангельская доверчивость дитяти, которому некуда деться и не к
кому идти, --