аешь, у нас больше битье, больше розга и
плеть, и это национально: у нас прибитые гвоздями уши немыслимы, мы
всђ-таки европейцы, но розги, но плеть, это нечто уже наше и не может быть
у нас отнято. За границей теперь как будто и не бьют совсем, нравы что ли
очистились, али уж законы такие устроились, что человек человека как будто
уж и не смеет посечь, но за то они вознаградили себя другим и тоже чисто
национальным, как и у нас, и до того национальным, что у нас оно как будто
и не возможно, хотя впрочем, кажется, и у нас прививается, особенно со
времени религиозного движения в нашем высшем обществе. Есть у меня одна
прелестная брошюрка, перевод с французского, о том, как в Женеве, очень
недавно, всего лет пять тому, казнили одного злодея и убийцу, Ришара,
двадцатитрехлетнего, кажется, малого, раскаявшегося и обратившегося к
христианской вере пред самым эшафотом. Этот Ришар был чей-то
незаконнорожденный, которого еще младенцем, лет шести, подарили родители
каким-то горным швейцарским пастухам и те его взрастили, чтоб употреблять в
работу. Рос он у них как дикий зверенок, не научили его пастухи ничему,
напротив, семи лет уже посылали пасти стадо, в мокреть и в холод, почти без
одежды и почти не кормя его. И уж конечно так делая, никто из них не
задумывался и не раскаивался, напротив считал себя в полном праве, ибо
Ришар подарен им был как вещь и они даже не находили необходимым кормить
его. Сам Ришар свидетельствует, что в те годы он, как блудный сын в
Евангелии, желал ужасно поесть хоть того месива, которое давали
откармливаемым на продажу свиньям, но ему не давали даже и этого и били,
когда он крал у свиней, и так провел он всђ детство свое и всю юность, до
тех пор, пока возрос и, укрепившись в силах, пошел сам воровать. Дикарь
стал добывать деньги поденною работой в Женеве, добытое пропивал, жил как
изверг и кончил тем, что убил какого-то старика и ограбил. Его схватили,
судили и присудили к смерти. Там ведь не сентиментальничают. И вот в тюрьме
его немедленно окружают пасторы и члены разных Христовых братств,
благотворительные дамы и проч. Научили они его в тюрьме читать и писать,
стали толковать ему Евангелие, усовещевали, убеждали, напирали, пилили,
давили, и вот он сам торжественно сознается наконец в своем преступлении.
Он обратился, он написал сам суду, что он изверг и что наконец-таки он
удостоился того, что и его озарил господь и послал ему благодать. Всђ
взволновалось в Женеве, вся благотворительная и благочестивая Женева. Всђ,
чт[OACUTE] было высшего и благовоспитанного, ринулось к нему в тюрьму;
Ришара целуют, обнимают: "ты брат наш, на тебя сошла благодать!" А сам
Ришар только плачет в умилении: "да, на меня сошла благодать! Прежде я всђ
детство и юность мою рад был корму свиней, а теперь сошла и на меня
благодать, умираю во господе!" -- "Да, да, Ришар, умри во господе, ты
пролил кровь и должен умереть во господе. Пусть ты невиновен, что не знал
совсем господа, когда завидовал корму свиней и когда тебя били за то, что
ты крал у них корм (что ты делал очень не хорошо, ибо красть не позволено),
-- но ты пролил кровь и должен умереть". И вот наступает последний день.
Расслабленный Ришар плачет и только и делает, что повторяет ежеминутно:
"Это лучший из дней моих, я иду к господу!" -- "Да", кричат пасторы, судьи
и благотворительные дамы, "это счастливейший день твой, ибо ты идешь к
господу!" Всђ это двигается к эшафоту вслед за позорною колесницей, в
которой везут Ришара, в экипаж
плеть, и это национально: у нас прибитые гвоздями уши немыслимы, мы
всђ-таки европейцы, но розги, но плеть, это нечто уже наше и не может быть
у нас отнято. За границей теперь как будто и не бьют совсем, нравы что ли
очистились, али уж законы такие устроились, что человек человека как будто
уж и не смеет посечь, но за то они вознаградили себя другим и тоже чисто
национальным, как и у нас, и до того национальным, что у нас оно как будто
и не возможно, хотя впрочем, кажется, и у нас прививается, особенно со
времени религиозного движения в нашем высшем обществе. Есть у меня одна
прелестная брошюрка, перевод с французского, о том, как в Женеве, очень
недавно, всего лет пять тому, казнили одного злодея и убийцу, Ришара,
двадцатитрехлетнего, кажется, малого, раскаявшегося и обратившегося к
христианской вере пред самым эшафотом. Этот Ришар был чей-то
незаконнорожденный, которого еще младенцем, лет шести, подарили родители
каким-то горным швейцарским пастухам и те его взрастили, чтоб употреблять в
работу. Рос он у них как дикий зверенок, не научили его пастухи ничему,
напротив, семи лет уже посылали пасти стадо, в мокреть и в холод, почти без
одежды и почти не кормя его. И уж конечно так делая, никто из них не
задумывался и не раскаивался, напротив считал себя в полном праве, ибо
Ришар подарен им был как вещь и они даже не находили необходимым кормить
его. Сам Ришар свидетельствует, что в те годы он, как блудный сын в
Евангелии, желал ужасно поесть хоть того месива, которое давали
откармливаемым на продажу свиньям, но ему не давали даже и этого и били,
когда он крал у свиней, и так провел он всђ детство свое и всю юность, до
тех пор, пока возрос и, укрепившись в силах, пошел сам воровать. Дикарь
стал добывать деньги поденною работой в Женеве, добытое пропивал, жил как
изверг и кончил тем, что убил какого-то старика и ограбил. Его схватили,
судили и присудили к смерти. Там ведь не сентиментальничают. И вот в тюрьме
его немедленно окружают пасторы и члены разных Христовых братств,
благотворительные дамы и проч. Научили они его в тюрьме читать и писать,
стали толковать ему Евангелие, усовещевали, убеждали, напирали, пилили,
давили, и вот он сам торжественно сознается наконец в своем преступлении.
Он обратился, он написал сам суду, что он изверг и что наконец-таки он
удостоился того, что и его озарил господь и послал ему благодать. Всђ
взволновалось в Женеве, вся благотворительная и благочестивая Женева. Всђ,
чт[OACUTE] было высшего и благовоспитанного, ринулось к нему в тюрьму;
Ришара целуют, обнимают: "ты брат наш, на тебя сошла благодать!" А сам
Ришар только плачет в умилении: "да, на меня сошла благодать! Прежде я всђ
детство и юность мою рад был корму свиней, а теперь сошла и на меня
благодать, умираю во господе!" -- "Да, да, Ришар, умри во господе, ты
пролил кровь и должен умереть во господе. Пусть ты невиновен, что не знал
совсем господа, когда завидовал корму свиней и когда тебя били за то, что
ты крал у них корм (что ты делал очень не хорошо, ибо красть не позволено),
-- но ты пролил кровь и должен умереть". И вот наступает последний день.
Расслабленный Ришар плачет и только и делает, что повторяет ежеминутно:
"Это лучший из дней моих, я иду к господу!" -- "Да", кричат пасторы, судьи
и благотворительные дамы, "это счастливейший день твой, ибо ты идешь к
господу!" Всђ это двигается к эшафоту вслед за позорною колесницей, в
которой везут Ришара, в экипаж