льчик. Никогда еще Алеша не видал у него такой улыбки.
IV. БУНТ.
-- Я тебе должен сделать одно признание, -- начал Иван: -- я никогда не мог
понять, как можно любить своих ближних. Именно ближних-то по-моему и
невозможно любить, а разве лишь дальних. Я читал вот как-то и где-то про
"Иоанна Милостивого" (одного святого), что он, когда к нему пришел голодный
и обмерзший прохожий и попросил согреть его, лег с ним вместе в постель,
обнял его и начал дышать ему в гноящийся и зловонный от какой-то ужасной
болезни рот его. Я убежден, что он это сделал с надрывом, с надрывом лжи,
из-за заказанной долгом любви, из-за натащенной на себя эпитимии. Чтобы
полюбить человека, надо чтобы тот спрятался, а чуть лишь покажет лицо свое
-- пропала любовь.
-- Об этом не раз говорил старец Зосима, -- заметил Алеша, -- он тоже
говорил, что лицо человека часто многим еще неопытным в любви людям мешает
любить. Но ведь есть и много любви в человечестве, и почти подобной
Христовой любви, это я сам знаю, Иван...
-- Ну я-то пока еще этого не знаю и понять не могу, и бесчисленное
множество людей со мной тоже. Вопрос ведь в том, от дурных ли качеств людей
это происходит, или уж от того, что такова их натура. По-моему Христова
любовь к людям есть в своем роде невозможное на земле чудо. Правда, он был
бог. Но мы-то не боги. Положим, я например глубоко могу страдать, но другой
никогда ведь не может узнать, до какой степени я страдаю, потому что он
другой, а не я, и сверх того редко человек согласится признать другого за
страдальца (точно будто это чин). Почему не согласится, как ты думаешь?
Потому, например, что от меня дурно пахнет, что у меня глупое лицо, потому
что я раз когда-то отдавил ему ногу. К тому же страдание и страдание:
унизительное страдание, унижающее меня, голод, например, еще допустит во
мне мой благодетель, но чуть повыше страдание, за идею, например, нет, он
это в редких разве случаях допустит, потому что он, например, посмотрит на
меня и вдруг увидит, что у меня вовсе не то лицо, какое по его фантазии
должно бы быть у человека, страдающего за такую-то, например, идею. Вот он
и лишает меня сейчас же своих благодеяний и даже вовсе не от злого сердца.
Нищие, особенно благородные нищие, должны бы были наружу никогда не
показываться, а просить милостыню чрез газеты. Отвлеченно еще можно любить
ближнего и даже иногда издали, но вблизи почти никогда. Если бы всђ было
как на сцене, в балете, где нищие, когда они появляются, приходят в
шелковых лохмотьях и рваных кружевах и просят милостыню, грациозно танцуя,
ну тогда еще можно любоваться ими. Любоваться, но всђ-таки не любить. Но
довольно об этом. Мне надо было лишь поставить тебя на мою точку. Я хотел
заговорить о страдании человечества вообще, но лучше уж остановимся на
страданиях одних детей. Это уменьшит размеры моей аргументации раз в
десять, но лучше уже про одних детей. Тем не выгоднее для меня, разумеется.
Но во-первых, деток можно любить даже и вблизи, даже и грязных, даже дурных
лицом (мне однако же кажется, что детки никогда не бывают дурны лицом).
Во-вторых, о больших я и потому еще говорить не буду, что, кроме того что
они отвратительны и любви не заслуживают, у них есть и возмездие: они съели
яблоко и познали добро и зло и стали "яко бози". Продолжают и теперь есть
его. Но деточки ничего не съели и пока еще ни в чем невиновны. Любишь ты
деток, Алеша? Знаю, что любишь, и тебе будет понятно, для чего я про них
одних хочу теперь говорить. Есл
IV. БУНТ.
-- Я тебе должен сделать одно признание, -- начал Иван: -- я никогда не мог
понять, как можно любить своих ближних. Именно ближних-то по-моему и
невозможно любить, а разве лишь дальних. Я читал вот как-то и где-то про
"Иоанна Милостивого" (одного святого), что он, когда к нему пришел голодный
и обмерзший прохожий и попросил согреть его, лег с ним вместе в постель,
обнял его и начал дышать ему в гноящийся и зловонный от какой-то ужасной
болезни рот его. Я убежден, что он это сделал с надрывом, с надрывом лжи,
из-за заказанной долгом любви, из-за натащенной на себя эпитимии. Чтобы
полюбить человека, надо чтобы тот спрятался, а чуть лишь покажет лицо свое
-- пропала любовь.
-- Об этом не раз говорил старец Зосима, -- заметил Алеша, -- он тоже
говорил, что лицо человека часто многим еще неопытным в любви людям мешает
любить. Но ведь есть и много любви в человечестве, и почти подобной
Христовой любви, это я сам знаю, Иван...
-- Ну я-то пока еще этого не знаю и понять не могу, и бесчисленное
множество людей со мной тоже. Вопрос ведь в том, от дурных ли качеств людей
это происходит, или уж от того, что такова их натура. По-моему Христова
любовь к людям есть в своем роде невозможное на земле чудо. Правда, он был
бог. Но мы-то не боги. Положим, я например глубоко могу страдать, но другой
никогда ведь не может узнать, до какой степени я страдаю, потому что он
другой, а не я, и сверх того редко человек согласится признать другого за
страдальца (точно будто это чин). Почему не согласится, как ты думаешь?
Потому, например, что от меня дурно пахнет, что у меня глупое лицо, потому
что я раз когда-то отдавил ему ногу. К тому же страдание и страдание:
унизительное страдание, унижающее меня, голод, например, еще допустит во
мне мой благодетель, но чуть повыше страдание, за идею, например, нет, он
это в редких разве случаях допустит, потому что он, например, посмотрит на
меня и вдруг увидит, что у меня вовсе не то лицо, какое по его фантазии
должно бы быть у человека, страдающего за такую-то, например, идею. Вот он
и лишает меня сейчас же своих благодеяний и даже вовсе не от злого сердца.
Нищие, особенно благородные нищие, должны бы были наружу никогда не
показываться, а просить милостыню чрез газеты. Отвлеченно еще можно любить
ближнего и даже иногда издали, но вблизи почти никогда. Если бы всђ было
как на сцене, в балете, где нищие, когда они появляются, приходят в
шелковых лохмотьях и рваных кружевах и просят милостыню, грациозно танцуя,
ну тогда еще можно любоваться ими. Любоваться, но всђ-таки не любить. Но
довольно об этом. Мне надо было лишь поставить тебя на мою точку. Я хотел
заговорить о страдании человечества вообще, но лучше уж остановимся на
страданиях одних детей. Это уменьшит размеры моей аргументации раз в
десять, но лучше уже про одних детей. Тем не выгоднее для меня, разумеется.
Но во-первых, деток можно любить даже и вблизи, даже и грязных, даже дурных
лицом (мне однако же кажется, что детки никогда не бывают дурны лицом).
Во-вторых, о больших я и потому еще говорить не буду, что, кроме того что
они отвратительны и любви не заслуживают, у них есть и возмездие: они съели
яблоко и познали добро и зло и стали "яко бози". Продолжают и теперь есть
его. Но деточки ничего не съели и пока еще ни в чем невиновны. Любишь ты
деток, Алеша? Знаю, что любишь, и тебе будет понятно, для чего я про них
одних хочу теперь говорить. Есл