ышел и расхохотался, -- веришь этому. Нет, я
буквально говорю.
-- Ты и теперь так это весело говоришь, -- заметил Алеша, вглядываясь в его
в самом деле повеселевшее вдруг лицо.
-- Да почем же я знал, что я ее вовсе не люблю! Xe-xe! Вот и оказалось, что
нет. А ведь как она мне нравилась! Как она мне даже давеча нравилась, когда
я речь читал. И знаешь ли, и теперь нравится ужасно, -- а между тем, как
легко от нее уехать. Ты думаешь, я фанфароню?
-- Нет. Только это может быть не любовь была.
-- Алешка, -- засмеялся Иван, -- не пускайся в рассуждения о любви! Тебе
неприлично. Давеча-то, давеча-то ты выскочил, ай! Я еще и забыл поцеловать
тебя за это... А мучила-то она меня как! Воистину у надрыва сидел. Ох, она
знала, что я ее люблю! Любила меня, а не Дмитрия, -- весело настаивал Иван.
-- Дмитрий только надрыв. Всђ, чт[OACUTE] я давеча ей говорил, истинная
правда. Но только в том дело, самое главное, что ей нужно может быть лет
пятнадцать аль двадцать, чтобы догадаться, что Дмитрия она вовсе не любит,
а любит только меня, которого мучает. Да пожалуй и не догадается она
никогда, несмотря даже на сегодняшний урок. Ну и лучше: встал да и ушел
навеки. Кстати, что она теперь? Что там было, когда я ушел?
Алеша рассказал ему об истерике, и о том, что она, кажется, теперь в
беспамятстве и в бреду.
-- А не врет Хохлакова?
-- Кажется, нет.
-- Надо справиться. От истерики впрочем никогда и никто не умирал. Да и
пусть истерика, бог женщине послал истерику любя. Не пойду я туда вовсе. К
чему лезть опять.
-- Ты однако же давеча ей сказал, что она никогда тебя не любила.
-- Это я нарочно. Алешка, прикажу-ка я шампанского, выпьем за мою свободу.
Нет, если бы ты знал, как я рад!
-- Нет, брат, не будем лучше пить, -- сказал вдруг Алеша, -- к тому же мне
как-то грустно.
-- Да, тебе давно грустно, я это давно вижу.
-- Так ты непременно завтра утром поедешь?
-- Утром? я не говорил, что утром... А впрочем может и утром. Веришь ли, я
ведь здесь обедал сегодня единственно, чтобы не обедать со стариком, до
того он мне стал противен. Я от него от одного давно бы уехал. А ты что так
беспокоишься, что я уезжаю. У нас с тобой еще бог знает сколько времени до
отъезда. Целая вечность времени, бессмертие!
-- Если ты завтра уезжаешь, какая же вечность?
-- Да нас-то с тобой чем это касается? -- засмеялся Иван,-- ведь свое-то мы
успеем всђ-таки переговорить, свое-то, для чего мы пришли сюда? Чего ты
глядишь с удивлением? Отвечай: мы для чего здесь сошлись? Чтобы говорить о
любви к Катерине Ивановне, о старике и Дмитрие? О загранице? О роковом
положении России? Об императоре Наполеоне? Так ли, для этого ли?
-- Нет, не для этого.
-- Сам понимаешь, значит, для чего. Другим одно, а нам, желторотым, другое,
нам прежде всего надо предвечные вопросы разрешить, вот наша забота. Вся
молодая Россия только лишь о вековечных вопросах теперь и толкует. Именно
теперь, как старики все полезли вдруг практическими вопросами заниматься.
Ты из-за чего все три месяца глядел на меня в ожидании? Чтобы допросить
меня: "како веруеши, али вовсе не веруеши", -- вот ведь к чему сводились
ваши трехмесячные взгляды, Алексей Федорович, ведь так?
-- Пожалуй что и так, -- улыбнулся Алеша. -- Ты ведь не смеешься теперь
надо мною, брат?
-- Я-то смеюсь? Не захочу я огорчить моего братишку, который три месяца
глядел на меня в таком ожидании. Алеша, взгляни прямо: я ведь и сам
точь-в-точь такой же маленький мальчик,
буквально говорю.
-- Ты и теперь так это весело говоришь, -- заметил Алеша, вглядываясь в его
в самом деле повеселевшее вдруг лицо.
-- Да почем же я знал, что я ее вовсе не люблю! Xe-xe! Вот и оказалось, что
нет. А ведь как она мне нравилась! Как она мне даже давеча нравилась, когда
я речь читал. И знаешь ли, и теперь нравится ужасно, -- а между тем, как
легко от нее уехать. Ты думаешь, я фанфароню?
-- Нет. Только это может быть не любовь была.
-- Алешка, -- засмеялся Иван, -- не пускайся в рассуждения о любви! Тебе
неприлично. Давеча-то, давеча-то ты выскочил, ай! Я еще и забыл поцеловать
тебя за это... А мучила-то она меня как! Воистину у надрыва сидел. Ох, она
знала, что я ее люблю! Любила меня, а не Дмитрия, -- весело настаивал Иван.
-- Дмитрий только надрыв. Всђ, чт[OACUTE] я давеча ей говорил, истинная
правда. Но только в том дело, самое главное, что ей нужно может быть лет
пятнадцать аль двадцать, чтобы догадаться, что Дмитрия она вовсе не любит,
а любит только меня, которого мучает. Да пожалуй и не догадается она
никогда, несмотря даже на сегодняшний урок. Ну и лучше: встал да и ушел
навеки. Кстати, что она теперь? Что там было, когда я ушел?
Алеша рассказал ему об истерике, и о том, что она, кажется, теперь в
беспамятстве и в бреду.
-- А не врет Хохлакова?
-- Кажется, нет.
-- Надо справиться. От истерики впрочем никогда и никто не умирал. Да и
пусть истерика, бог женщине послал истерику любя. Не пойду я туда вовсе. К
чему лезть опять.
-- Ты однако же давеча ей сказал, что она никогда тебя не любила.
-- Это я нарочно. Алешка, прикажу-ка я шампанского, выпьем за мою свободу.
Нет, если бы ты знал, как я рад!
-- Нет, брат, не будем лучше пить, -- сказал вдруг Алеша, -- к тому же мне
как-то грустно.
-- Да, тебе давно грустно, я это давно вижу.
-- Так ты непременно завтра утром поедешь?
-- Утром? я не говорил, что утром... А впрочем может и утром. Веришь ли, я
ведь здесь обедал сегодня единственно, чтобы не обедать со стариком, до
того он мне стал противен. Я от него от одного давно бы уехал. А ты что так
беспокоишься, что я уезжаю. У нас с тобой еще бог знает сколько времени до
отъезда. Целая вечность времени, бессмертие!
-- Если ты завтра уезжаешь, какая же вечность?
-- Да нас-то с тобой чем это касается? -- засмеялся Иван,-- ведь свое-то мы
успеем всђ-таки переговорить, свое-то, для чего мы пришли сюда? Чего ты
глядишь с удивлением? Отвечай: мы для чего здесь сошлись? Чтобы говорить о
любви к Катерине Ивановне, о старике и Дмитрие? О загранице? О роковом
положении России? Об императоре Наполеоне? Так ли, для этого ли?
-- Нет, не для этого.
-- Сам понимаешь, значит, для чего. Другим одно, а нам, желторотым, другое,
нам прежде всего надо предвечные вопросы разрешить, вот наша забота. Вся
молодая Россия только лишь о вековечных вопросах теперь и толкует. Именно
теперь, как старики все полезли вдруг практическими вопросами заниматься.
Ты из-за чего все три месяца глядел на меня в ожидании? Чтобы допросить
меня: "како веруеши, али вовсе не веруеши", -- вот ведь к чему сводились
ваши трехмесячные взгляды, Алексей Федорович, ведь так?
-- Пожалуй что и так, -- улыбнулся Алеша. -- Ты ведь не смеешься теперь
надо мною, брат?
-- Я-то смеюсь? Не захочу я огорчить моего братишку, который три месяца
глядел на меня в таком ожидании. Алеша, взгляни прямо: я ведь и сам
точь-в-точь такой же маленький мальчик,