легкомыслие,
начинал одно и кончал другим, как-то раскидывался и всђ чаще и чаще
напивался пьян, и если бы не всђ тот же лакей Григорий, тоже порядочно к
тому времени состарившийся и смотревший за ним иногда в роде почти
гувернера, то может быть Федор Павлович и не прожил бы без особых хлопот.
Приезд Алеши как бы подействовал на него даже с нравственной стороны, как
бы что-то проснулось в этом безвременном старике из того, что давно уже
заглохло в душе его: "Знаешь ли ты, -- стал он часто говорить Алеше,
приглядываясь к нему, -- что ты на нее похож, на кликушу-то?" Так называл
он свою покойную жену, мать Алеши. Могилку "кликуши" указал наконец Алеше
лакей Григорий. Он свел его на наше городское кладбище и там, в дальнем
уголке, указал ему чугунную недорогую, но опрятную плиту, на которой была
даже надпись с именем, званием, летами и годом смерти покойницы, а внизу
было даже начертано нечто в роде четырехстишия из старинных,
общеупотребительных на могилах среднего люда кладбищенских стихов. К
удивлению, эта плита оказалась делом Григория. Это он сам воздвиг ее над
могилкой бедной "кликуши" и на собственное иждивение, после того когда
Федор Павлович, которому он множество раз уже досаждал напоминаниями об
этой могилке, уехал наконец в Одессу, махнув рукой не только на могилы. но
и на все свои воспоминания. Алеша не выказал на могилке матери никакой
особенной чувствительности; он только выслушал важный и резонный рассказ
Григория о сооружении плиты, постоял понурившись и ушел, не вымолвив ни
слова. С тех пор, может быть, даже во весь год и не бывал на кладбище. Но
на Федора Павловича этот маленький эпизод тоже произвел свое действие и
очень оригинальное. Он вдруг взял тысячу рублей и свез ее в наш монастырь
на помин души своей супруги, но не второй, не матери Алеши, не "кликуши", а
первой, Аделаиды Ивановны, которая колотила его. К вечеру того дня он
напился пьян и ругал Алеше монахов. Сам он был далеко не из религиозных
людей; человек никогда может быть пятикопеечной свечки не поставил пред
образом. Странные порывы внезапных чувств и внезапных мыслей бывают у
этаких субъектов.
Я уже говорил, что он очень обрюзг. Физиономия его представляла к тому
времени что-то резко свидетельствовавшее о характеристике и сущности всей
прожитой им жизни. Кроме длинных и мясистых мешечков под маленькими его
глазами, вечно наглыми, подозрительными и насмешливыми, кроме множества
глубоких морщинок на его маленьком, но жирненьком личике, к острому
подбородку его подвешивался еще большой кадык, мясистый и продолговатый как
кошелек, что придавало ему какой-то отвратительно-сладострастный вид.
Прибавьте к тому плотоядный, длинный рот, с пухлыми губами, из-под которых
виднелись маленькие обломки черных, почти истлевших зубов. Он брызгался
слюной каждый раз, когда начинал говорить. Впрочем и сам он любил шутить
над своим лицом, хотя, кажется, оставался им доволен. Особенно указывал он
на свой нос, не очень большой, но очень тонкий, с сильно-выдающеюся
горбиной: "настоящий римский", говорил он, "вместе с кадыком настоящая
физиономия древнего римского патриция времен упадка". Этим он, кажется,
гордился.
И вот довольно скоро после обретения могилы матери, Алеша вдруг объявил
ему, что хочет поступить в монастырь и что монахи готовы допустить его
послушником. Он объяснил при этом, что это чрезвычайное желание его и что
испрашивает он у него торжественное позволение, как у отца. Старик уже
знал, что старец Зосима, сп
начинал одно и кончал другим, как-то раскидывался и всђ чаще и чаще
напивался пьян, и если бы не всђ тот же лакей Григорий, тоже порядочно к
тому времени состарившийся и смотревший за ним иногда в роде почти
гувернера, то может быть Федор Павлович и не прожил бы без особых хлопот.
Приезд Алеши как бы подействовал на него даже с нравственной стороны, как
бы что-то проснулось в этом безвременном старике из того, что давно уже
заглохло в душе его: "Знаешь ли ты, -- стал он часто говорить Алеше,
приглядываясь к нему, -- что ты на нее похож, на кликушу-то?" Так называл
он свою покойную жену, мать Алеши. Могилку "кликуши" указал наконец Алеше
лакей Григорий. Он свел его на наше городское кладбище и там, в дальнем
уголке, указал ему чугунную недорогую, но опрятную плиту, на которой была
даже надпись с именем, званием, летами и годом смерти покойницы, а внизу
было даже начертано нечто в роде четырехстишия из старинных,
общеупотребительных на могилах среднего люда кладбищенских стихов. К
удивлению, эта плита оказалась делом Григория. Это он сам воздвиг ее над
могилкой бедной "кликуши" и на собственное иждивение, после того когда
Федор Павлович, которому он множество раз уже досаждал напоминаниями об
этой могилке, уехал наконец в Одессу, махнув рукой не только на могилы. но
и на все свои воспоминания. Алеша не выказал на могилке матери никакой
особенной чувствительности; он только выслушал важный и резонный рассказ
Григория о сооружении плиты, постоял понурившись и ушел, не вымолвив ни
слова. С тех пор, может быть, даже во весь год и не бывал на кладбище. Но
на Федора Павловича этот маленький эпизод тоже произвел свое действие и
очень оригинальное. Он вдруг взял тысячу рублей и свез ее в наш монастырь
на помин души своей супруги, но не второй, не матери Алеши, не "кликуши", а
первой, Аделаиды Ивановны, которая колотила его. К вечеру того дня он
напился пьян и ругал Алеше монахов. Сам он был далеко не из религиозных
людей; человек никогда может быть пятикопеечной свечки не поставил пред
образом. Странные порывы внезапных чувств и внезапных мыслей бывают у
этаких субъектов.
Я уже говорил, что он очень обрюзг. Физиономия его представляла к тому
времени что-то резко свидетельствовавшее о характеристике и сущности всей
прожитой им жизни. Кроме длинных и мясистых мешечков под маленькими его
глазами, вечно наглыми, подозрительными и насмешливыми, кроме множества
глубоких морщинок на его маленьком, но жирненьком личике, к острому
подбородку его подвешивался еще большой кадык, мясистый и продолговатый как
кошелек, что придавало ему какой-то отвратительно-сладострастный вид.
Прибавьте к тому плотоядный, длинный рот, с пухлыми губами, из-под которых
виднелись маленькие обломки черных, почти истлевших зубов. Он брызгался
слюной каждый раз, когда начинал говорить. Впрочем и сам он любил шутить
над своим лицом, хотя, кажется, оставался им доволен. Особенно указывал он
на свой нос, не очень большой, но очень тонкий, с сильно-выдающеюся
горбиной: "настоящий римский", говорил он, "вместе с кадыком настоящая
физиономия древнего римского патриция времен упадка". Этим он, кажется,
гордился.
И вот довольно скоро после обретения могилы матери, Алеша вдруг объявил
ему, что хочет поступить в монастырь и что монахи готовы допустить его
послушником. Он объяснил при этом, что это чрезвычайное желание его и что
испрашивает он у него торжественное позволение, как у отца. Старик уже
знал, что старец Зосима, сп