очень, очень для меня важно.
-- Про костюм, Lise, я еще не думал, но в какой хотите, в такой и оденусь.
-- Я хочу, чтоб у вас был темносиний бархатный пиджак, белый пикейный жилет
и пуховая серая мягкая шляпа... Скажите, вы так и поверили давеча, что я
вас не люблю, когда я от письма вчерашнего отреклась?
-- Нет, не поверил.
-- О, несносный человек, неисправимый!
-- Видите, я знал, что вы меня... кажется, любите, но я сделал вид, что вам
верю, что вы не любите, чтобы вам было... удобнее...
-- Еще того хуже! И хуже и лучше всего. Алеша, я вас ужасно люблю. Я
давеча, как вам прийти, загадала: спрошу у него вчерашнее письмо, и если он
мне спокойно вынет и отдаст его (как и ожидать от него всегда можно), -- то
значит, что он совсем меня не любит, ничего не чувствует, а просто глупый и
недостойный мальчик, а я погибла. Но вы оставили письмо в келье, и это меня
ободрило: не правда ли, вы потому оставили в келье, что предчувствовали,
что я буду требовать назад письмо, так чтобы не отдавать его? Так ли? Ведь
так?
-- Ох, Lise, совсем не так, ведь письмо-то со мной и теперь, и давеча было
тоже, вот в этом кармане, вот оно.
Алеша вынул смеясь письмо и показал ей издали.
-- Только я вам не отдам его, смотрите из рук.
-- Как? Так вы давеча солгали, вы монах и солгали?
-- Пожалуй солгал, -- смеялся и Алеша, -- чтобы вам не отдавать письма
солгал. Оно очень мне дорого, -- прибавил он вдруг с сильным чувством и
опять покраснев, -- это уж навеки, и я его никому никогда не отдам!
Lise смотрела на него в восхищении.
-- Алеша, -- залепетала она опять, -- посмотрите у дверей, не подслушивает
ли мамаша?
-- Хорошо, Lise, я посмотрю, только не лучше ли не смотреть, а? Зачем
подозревать в такой низости вашу мать?
-- Как низости? В какой низости? Это то, что она подслушивает за дочерью,
так это ее право, а не низость, -- вспыхнула Lise. -- Будьте уверены,
Алексей Федорович, что когда я сама буду матерью и у меня будет такая же
дочь как я, то я непременно буду за нею подслушивать.
-- Неужели, Lise? это нехорошо.
-- Ах, боже мой, какая тут низость? Если б обыкновенный светский разговор
какой-нибудь и я бы подслушивала, то это низость, а тут родная дочь
заперлась с молодым человеком... Слушайте, Алеша, знайте, я за вами тоже
буду подсматривать, только что мы обвенчаемся, и знайте еще, что я все
письма ваши буду распечатывать и всђ читать... Это уж вы будьте
предуведомлены...
-- Да, конечно, если так... -- бормотал Алеша, -- только это не хорошо...
-- Ах, какое презрение! Алеша, милый, не будем ссориться с самого первого
раза, -- я вам лучше всю правду скажу: это конечно очень дурно подслушивать
и уж конечно я не права, а вы правы, но только я всђ-таки буду
подслушивать.
-- Делайте. Ничего за мной такого не подглядите, -- засмеялся Алеша.
-- Алеша, а будете ли вы мне подчиняться? Это тоже надо заранее решить.
-- С большою охотой, Lise, и непременно, только не в самом главном. В самом
главном, если вы будете со мной несогласны, то я всђ-таки сделаю, как мне
долг велит.
-- Так и нужно. Так знайте, что и я, напротив, не только в самом главном
подчиняться готова, но и во всем уступлю вам и вам теперь же клятву в этом
даю, -- во всем и на всю жизнь, -- вскричала пламенно Lise, -- и это со
счастием, со счастием! Мало того, клянусь вам, что я никогда не буду за
вами подслушивать, ни разу и никогда, ни одного письма вашего не прочту,
потому что вы правы, а я нет. И хоть мне
-- Про костюм, Lise, я еще не думал, но в какой хотите, в такой и оденусь.
-- Я хочу, чтоб у вас был темносиний бархатный пиджак, белый пикейный жилет
и пуховая серая мягкая шляпа... Скажите, вы так и поверили давеча, что я
вас не люблю, когда я от письма вчерашнего отреклась?
-- Нет, не поверил.
-- О, несносный человек, неисправимый!
-- Видите, я знал, что вы меня... кажется, любите, но я сделал вид, что вам
верю, что вы не любите, чтобы вам было... удобнее...
-- Еще того хуже! И хуже и лучше всего. Алеша, я вас ужасно люблю. Я
давеча, как вам прийти, загадала: спрошу у него вчерашнее письмо, и если он
мне спокойно вынет и отдаст его (как и ожидать от него всегда можно), -- то
значит, что он совсем меня не любит, ничего не чувствует, а просто глупый и
недостойный мальчик, а я погибла. Но вы оставили письмо в келье, и это меня
ободрило: не правда ли, вы потому оставили в келье, что предчувствовали,
что я буду требовать назад письмо, так чтобы не отдавать его? Так ли? Ведь
так?
-- Ох, Lise, совсем не так, ведь письмо-то со мной и теперь, и давеча было
тоже, вот в этом кармане, вот оно.
Алеша вынул смеясь письмо и показал ей издали.
-- Только я вам не отдам его, смотрите из рук.
-- Как? Так вы давеча солгали, вы монах и солгали?
-- Пожалуй солгал, -- смеялся и Алеша, -- чтобы вам не отдавать письма
солгал. Оно очень мне дорого, -- прибавил он вдруг с сильным чувством и
опять покраснев, -- это уж навеки, и я его никому никогда не отдам!
Lise смотрела на него в восхищении.
-- Алеша, -- залепетала она опять, -- посмотрите у дверей, не подслушивает
ли мамаша?
-- Хорошо, Lise, я посмотрю, только не лучше ли не смотреть, а? Зачем
подозревать в такой низости вашу мать?
-- Как низости? В какой низости? Это то, что она подслушивает за дочерью,
так это ее право, а не низость, -- вспыхнула Lise. -- Будьте уверены,
Алексей Федорович, что когда я сама буду матерью и у меня будет такая же
дочь как я, то я непременно буду за нею подслушивать.
-- Неужели, Lise? это нехорошо.
-- Ах, боже мой, какая тут низость? Если б обыкновенный светский разговор
какой-нибудь и я бы подслушивала, то это низость, а тут родная дочь
заперлась с молодым человеком... Слушайте, Алеша, знайте, я за вами тоже
буду подсматривать, только что мы обвенчаемся, и знайте еще, что я все
письма ваши буду распечатывать и всђ читать... Это уж вы будьте
предуведомлены...
-- Да, конечно, если так... -- бормотал Алеша, -- только это не хорошо...
-- Ах, какое презрение! Алеша, милый, не будем ссориться с самого первого
раза, -- я вам лучше всю правду скажу: это конечно очень дурно подслушивать
и уж конечно я не права, а вы правы, но только я всђ-таки буду
подслушивать.
-- Делайте. Ничего за мной такого не подглядите, -- засмеялся Алеша.
-- Алеша, а будете ли вы мне подчиняться? Это тоже надо заранее решить.
-- С большою охотой, Lise, и непременно, только не в самом главном. В самом
главном, если вы будете со мной несогласны, то я всђ-таки сделаю, как мне
долг велит.
-- Так и нужно. Так знайте, что и я, напротив, не только в самом главном
подчиняться готова, но и во всем уступлю вам и вам теперь же клятву в этом
даю, -- во всем и на всю жизнь, -- вскричала пламенно Lise, -- и это со
счастием, со счастием! Мало того, клянусь вам, что я никогда не буду за
вами подслушивать, ни разу и никогда, ни одного письма вашего не прочту,
потому что вы правы, а я нет. И хоть мне