и посмотрите, не подслушивает ли маменька, --
прошептала вдруг Lise каким-то нервным, торопливым шопотом.
Алеша пошел, приотворил двери и доложил, что никто не подслушивает.
-- Подойдите сюда, Алексей Федорович, -- продолжала Lise, краснея всђ более
и более, -- дайте вашу руку, вот так. Слушайте, я вам должна большое
признание сделать: вчерашнее письмо я вам не в шутку написала, а
серьезно...
И она закрыла рукой свои глаза. Видно было, что ей очень стыдно сделать это
признание. Вдруг она схватила его руку и стремительно поцеловала ее три
раза.
-- Ах, Lise, вот и прекрасно, -- радостно воскликнул Алеша. -- А я ведь был
совершенно уверен, что вы написали серьезно.
-- Уверен, представьте себе! -- отвела вдруг она его руку. не выпуская ее
однако из своей руки, краснея ужасно и смеясь маленьким, счастливым
смешком, -- я ему руку поцеловала, а он говорит: "и прекрасно". -- Но
упрекала она несправедливо: Алеша тоже был в большом смятении.
-- Я бы желал вам всегда нравиться, Lise, но не знаю, как это сделать, --
пробормотал он кое-как, и тоже краснея.
-- Алеша, милый, вы холодны и дерзки. Видите ли-с. Он изволил меня выбрать
в свои супруги и на том успокоился! Он был уже уверен, что я написала
серьезно, каково! Но ведь это дерзость -- вот что!
-- Да разве это худо, что я был уверен? -- засмеялся вдруг Алеша.
-- Ах, Алеша, напротив, ужасно, как хорошо, -- нежно и со счастьем
посмотрела на него Lise. Алеша стоял все еще держа свою руку в ее руке.
Вдруг он нагнулся и поцеловал ее в самые губки.
-- Это чт[OACUTE] еще? Чт[OACUTE] с вами? -- вскрикнула Lise. Алеша совсем
потерялся.
-- Ну, простите, если не так... Я может быть ужасно глупо... Вы сказали,
что я холоден, я взял и поцеловал... Только я вижу, что вышло глупо...
Lise засмеялась и закрыла лицо руками.
-- И в этом платье! -- вырвалось у ней между смехом, но вдруг она перестала
смеяться и стала вся серьезная, почти строгая.
-- Ну, Алеша, мы еще подождем с поцелуями, потому что мы этого еще оба не
умеем, а ждать нам еще очень долго, -- заключила она вдруг. -- Скажите
лучше, за что вы берете меня, такую дуру, больную дурочку, вы такой умный,
такой мыслящий, такой замечающий? Ах, Алеша, я ужасно счастлива, потому что
я вас совсем не ст[OACUTE]ю!
-- Стоите, Lise. Я на-днях выйду из монастыря совсем. Выйдя в свет, надо
жениться, это-то я знаю. Так и он мне велел. Кого ж я лучше вас возьму... и
кто меня кроме вас возьмет? Я уж это обдумывал. Во-первых, вы меня с
детства знаете, а во-вторых, в вас очень много способностей, каких во мне
совсем нет. У вас душа веселее, чем у меня; вы, главное, невиннее меня, а
уж я до многого, до многого прикоснулся... Ах, вы не знаете, ведь и я
Карамазов! Что в том, что вы смеетесь и шутите, и надо мной тоже, напротив,
смейтесь, я так этому рад... Но вы смеетесь как маленькая девочка, а про
себя думаете как мученица...
-- Как мученица? Как это?
-- Да, Lise, вот давеча ваш вопрос: нет ли в нас презрения к тому
несчастному, что мы так душу его анатомируем, -- это вопрос мученический...
видите, я никак не умею это выразить, но у кого такие вопросы являются, тот
сам способен страдать. Сидя в креслах, вы уж и теперь должны были много
передумать...
-- Алеша, дайте мне вашу руку, что вы ее отнимаете, -- промолвила Lise
ослабленным от счастья, упавшим каким-то голоском. -- Послушайте, Алеша, во
что вы оденетесь, как выйдете из монастыря, в какой костюм? Не смейтесь, не
сердитесь, это
прошептала вдруг Lise каким-то нервным, торопливым шопотом.
Алеша пошел, приотворил двери и доложил, что никто не подслушивает.
-- Подойдите сюда, Алексей Федорович, -- продолжала Lise, краснея всђ более
и более, -- дайте вашу руку, вот так. Слушайте, я вам должна большое
признание сделать: вчерашнее письмо я вам не в шутку написала, а
серьезно...
И она закрыла рукой свои глаза. Видно было, что ей очень стыдно сделать это
признание. Вдруг она схватила его руку и стремительно поцеловала ее три
раза.
-- Ах, Lise, вот и прекрасно, -- радостно воскликнул Алеша. -- А я ведь был
совершенно уверен, что вы написали серьезно.
-- Уверен, представьте себе! -- отвела вдруг она его руку. не выпуская ее
однако из своей руки, краснея ужасно и смеясь маленьким, счастливым
смешком, -- я ему руку поцеловала, а он говорит: "и прекрасно". -- Но
упрекала она несправедливо: Алеша тоже был в большом смятении.
-- Я бы желал вам всегда нравиться, Lise, но не знаю, как это сделать, --
пробормотал он кое-как, и тоже краснея.
-- Алеша, милый, вы холодны и дерзки. Видите ли-с. Он изволил меня выбрать
в свои супруги и на том успокоился! Он был уже уверен, что я написала
серьезно, каково! Но ведь это дерзость -- вот что!
-- Да разве это худо, что я был уверен? -- засмеялся вдруг Алеша.
-- Ах, Алеша, напротив, ужасно, как хорошо, -- нежно и со счастьем
посмотрела на него Lise. Алеша стоял все еще держа свою руку в ее руке.
Вдруг он нагнулся и поцеловал ее в самые губки.
-- Это чт[OACUTE] еще? Чт[OACUTE] с вами? -- вскрикнула Lise. Алеша совсем
потерялся.
-- Ну, простите, если не так... Я может быть ужасно глупо... Вы сказали,
что я холоден, я взял и поцеловал... Только я вижу, что вышло глупо...
Lise засмеялась и закрыла лицо руками.
-- И в этом платье! -- вырвалось у ней между смехом, но вдруг она перестала
смеяться и стала вся серьезная, почти строгая.
-- Ну, Алеша, мы еще подождем с поцелуями, потому что мы этого еще оба не
умеем, а ждать нам еще очень долго, -- заключила она вдруг. -- Скажите
лучше, за что вы берете меня, такую дуру, больную дурочку, вы такой умный,
такой мыслящий, такой замечающий? Ах, Алеша, я ужасно счастлива, потому что
я вас совсем не ст[OACUTE]ю!
-- Стоите, Lise. Я на-днях выйду из монастыря совсем. Выйдя в свет, надо
жениться, это-то я знаю. Так и он мне велел. Кого ж я лучше вас возьму... и
кто меня кроме вас возьмет? Я уж это обдумывал. Во-первых, вы меня с
детства знаете, а во-вторых, в вас очень много способностей, каких во мне
совсем нет. У вас душа веселее, чем у меня; вы, главное, невиннее меня, а
уж я до многого, до многого прикоснулся... Ах, вы не знаете, ведь и я
Карамазов! Что в том, что вы смеетесь и шутите, и надо мной тоже, напротив,
смейтесь, я так этому рад... Но вы смеетесь как маленькая девочка, а про
себя думаете как мученица...
-- Как мученица? Как это?
-- Да, Lise, вот давеча ваш вопрос: нет ли в нас презрения к тому
несчастному, что мы так душу его анатомируем, -- это вопрос мученический...
видите, я никак не умею это выразить, но у кого такие вопросы являются, тот
сам способен страдать. Сидя в креслах, вы уж и теперь должны были много
передумать...
-- Алеша, дайте мне вашу руку, что вы ее отнимаете, -- промолвила Lise
ослабленным от счастья, упавшим каким-то голоском. -- Послушайте, Алеша, во
что вы оденетесь, как выйдете из монастыря, в какой костюм? Не смейтесь, не
сердитесь, это