ужасно будет хотеться
подслушивать, я это знаю, но я всђ-таки не буду, потому что вы считаете это
неблагородным. Вы теперь как мое провидение... Слушайте, Алексей Федорович,
почему вы такой грустный все эти дни, и вчера и сегодня; я знаю, что у вас
есть хлопоты, бедствия, но я вижу, кроме того, что у вас есть особенная
какая-то грусть, -- секретная может быть, а?
-- Да, Lise, есть и секретная, -- грустно произнес Алеша.-- Вижу, что меня
любите, коли угадали это.
-- Какая же грусть? О чем? Можно сказать? -- с робкою мольбой произнесла
Lise.
-- Потом скажу, Lise... после... -- смутился Алеша. -- Теперь пожалуй и
непонятно будет. Да я пожалуй и сам не сумею сказать.
-- Я знаю, кроме того, что вас мучают ваши братья, отец?
-- Да, и братья, -- проговорил Алеша, как бы в раздумьи.
-- Я вашего брата Ивана Федоровича не люблю, Алеша,-- вдруг заметила Lise.
Алеша замечание это отметил с некоторым удивлением, но не поднял его.
-- Братья губят себя, -- продолжал он, -- отец тоже. И других губят вместе
с собою. Тут "земляная карамазовская сила", как отец Паисий намедни
выразился, -- земляная и неистовая, необделанная... Даже носится ли дух
божий вверху этой силы -- и того не знаю. Знаю только, что и сам я
Карамазов... Я монах, монах? Монах я, Lise? Вы как-то сказали сию минуту,
что я монах?
-- Да, сказала.
-- А я в бога-то вот может быть и не верую.
-- Вы не веруете, что с вами? -- тихо и осторожно проговорила Lise. Но
Алеша не ответил на это. Было тут, в этих слишком внезапных словах его
нечто слишком таинственное и слишком субъективное, может быть и ему самому
неясное, но уже несомненно его мучившее.
-- И вот теперь, кроме всего, мой друг уходит, первый в мире человек, землю
покидает. Если бы вы знали, если бы вы знали, Lise, как я связан, как я
спаян душевно с этим человеком! И вот я останусь один... Я к вам приду,
Lise... Впредь будем вместе...
-- Да, вместе, вместе! Отныне всегда вместе на всю жизнь. Слушайте,
поцелуйте меня, я позволяю.
Алеша поцеловал ее.
-- Ну теперь ступайте, Христос с вами! (и она перекрестила его). Ступайте
скорее к нему пока жив. Я вижу, что жестоко вас задержала. Я буду сегодня
молиться за него и за вас. Алеша, мы будем счастливы! Будем мы счастливы,
будем?
-- Кажется, будем, Lise.
Выйдя от Lise, Алеша не заблагорассудил пройти к г-же Хохлаковой и, не
простясь с нею, направился было из дому. Но только что отворил дверь и
вышел на лестницу, откуда ни возьмись, пред ним сама г-жа Хохлакова. С
первого слова Алеша догадался, что она поджидала его тут нарочно.
-- Алексей Федорович, это ужасно. Это детские пустяки и всђ вздор. Надеюсь,
вы не вздумаете мечтать... Глупости, глупости и глупости! -- накинулась она
на него.
-- Только не говорите этого ей, -- сказал Алеша, -- а то она будет
взволнована, а это ей теперь вредно.
-- Слышу благоразумное слово благоразумного молодого человека. Понимать ли
мне так, что вы сами только потому соглашались с ней, что не хотели, из
сострадания к ее болезненному состоянию, противоречием рассердить ее?
-- О нет, совсем нет, я совершенно серьезно с нею говорил, -- твердо заявил
Алеша.
-- Серьезность тут невозможна, немыслима, и во-первых, я вас теперь совсем
не приму ни разу, а во-вторых, я уеду и ее увезу, знайте это.
-- Да зачем же, -- сказал Алеша, -- ведь это так еще не близко, года
полтора еще может быть ждать придется.
-- Ах, Алексей Федорович, это конечно правда, и в полтора года вы
подслушивать, я это знаю, но я всђ-таки не буду, потому что вы считаете это
неблагородным. Вы теперь как мое провидение... Слушайте, Алексей Федорович,
почему вы такой грустный все эти дни, и вчера и сегодня; я знаю, что у вас
есть хлопоты, бедствия, но я вижу, кроме того, что у вас есть особенная
какая-то грусть, -- секретная может быть, а?
-- Да, Lise, есть и секретная, -- грустно произнес Алеша.-- Вижу, что меня
любите, коли угадали это.
-- Какая же грусть? О чем? Можно сказать? -- с робкою мольбой произнесла
Lise.
-- Потом скажу, Lise... после... -- смутился Алеша. -- Теперь пожалуй и
непонятно будет. Да я пожалуй и сам не сумею сказать.
-- Я знаю, кроме того, что вас мучают ваши братья, отец?
-- Да, и братья, -- проговорил Алеша, как бы в раздумьи.
-- Я вашего брата Ивана Федоровича не люблю, Алеша,-- вдруг заметила Lise.
Алеша замечание это отметил с некоторым удивлением, но не поднял его.
-- Братья губят себя, -- продолжал он, -- отец тоже. И других губят вместе
с собою. Тут "земляная карамазовская сила", как отец Паисий намедни
выразился, -- земляная и неистовая, необделанная... Даже носится ли дух
божий вверху этой силы -- и того не знаю. Знаю только, что и сам я
Карамазов... Я монах, монах? Монах я, Lise? Вы как-то сказали сию минуту,
что я монах?
-- Да, сказала.
-- А я в бога-то вот может быть и не верую.
-- Вы не веруете, что с вами? -- тихо и осторожно проговорила Lise. Но
Алеша не ответил на это. Было тут, в этих слишком внезапных словах его
нечто слишком таинственное и слишком субъективное, может быть и ему самому
неясное, но уже несомненно его мучившее.
-- И вот теперь, кроме всего, мой друг уходит, первый в мире человек, землю
покидает. Если бы вы знали, если бы вы знали, Lise, как я связан, как я
спаян душевно с этим человеком! И вот я останусь один... Я к вам приду,
Lise... Впредь будем вместе...
-- Да, вместе, вместе! Отныне всегда вместе на всю жизнь. Слушайте,
поцелуйте меня, я позволяю.
Алеша поцеловал ее.
-- Ну теперь ступайте, Христос с вами! (и она перекрестила его). Ступайте
скорее к нему пока жив. Я вижу, что жестоко вас задержала. Я буду сегодня
молиться за него и за вас. Алеша, мы будем счастливы! Будем мы счастливы,
будем?
-- Кажется, будем, Lise.
Выйдя от Lise, Алеша не заблагорассудил пройти к г-же Хохлаковой и, не
простясь с нею, направился было из дому. Но только что отворил дверь и
вышел на лестницу, откуда ни возьмись, пред ним сама г-жа Хохлакова. С
первого слова Алеша догадался, что она поджидала его тут нарочно.
-- Алексей Федорович, это ужасно. Это детские пустяки и всђ вздор. Надеюсь,
вы не вздумаете мечтать... Глупости, глупости и глупости! -- накинулась она
на него.
-- Только не говорите этого ей, -- сказал Алеша, -- а то она будет
взволнована, а это ей теперь вредно.
-- Слышу благоразумное слово благоразумного молодого человека. Понимать ли
мне так, что вы сами только потому соглашались с ней, что не хотели, из
сострадания к ее болезненному состоянию, противоречием рассердить ее?
-- О нет, совсем нет, я совершенно серьезно с нею говорил, -- твердо заявил
Алеша.
-- Серьезность тут невозможна, немыслима, и во-первых, я вас теперь совсем
не приму ни разу, а во-вторых, я уеду и ее увезу, знайте это.
-- Да зачем же, -- сказал Алеша, -- ведь это так еще не близко, года
полтора еще может быть ждать придется.
-- Ах, Алексей Федорович, это конечно правда, и в полтора года вы