тчас видели, что это вовсе не от какой-нибудь в
нем угрюмости, что напротив он ровен и ясен. Между сверстниками он никогда
не хотел выставляться. Может по этому самому он никогда и никого не боялся,
а между тем мальчики тотчас поняли, что он вовсе не гордится своим
бесстрашием, а смотрит так, как будто и не понимает, что он смел и
бесстрашен. Обиды никогда не помнил. Случалось, что через час после обиды
он отвечал обидчику, или сам с ним заговаривал, с таким доверчивым и ясным
видом, как будто ничего и не было между ними вовсе. И не то чтоб он при
этом имел вид, что случайно забыл или намеренно простил обиду, а просто не
считал ее за обиду, и это решительно пленяло и покоряло детей. Была в нем
одна лишь черта, которая во всех классах гимназии, начиная с низшего и даже
до высших, возбуждала в его товарищах постоянное желание подтрунить над
ним, но не из злобной насмешки, а потому, что это было им весело. Черта эта
в нем была дикая, исступленная стыдливость и целомудренность. Он не мог
слышать известных слов и известных разговоров про женщин. Эти "известные"
слова и разговоры, к несчастию, неискоренимы в школах. Чистые в душе и
сердце мальчики, почти еще дети, очень часто любят говорить в классах между
собою и даже вслух про такие вещи, картины и образы, о которых не всегда
заговорят даже и солдаты, мало того, солдаты-то многого не знают и не
понимают из того, что уже знакомо, в этом роде, столь юным еще детям нашего
интеллигентного и высшего общества. Нравственного разврата тут пожалуй еще
нет, цинизма тоже нет настоящего, развратного, внутреннего, но есть
наружный, и он-то считается у них нередко чем-то даже деликатным, тонким,
молодецким и достойным подражания. Видя, что "Алешка Карамазов", когда
заговорят "про это", быстро затыкает уши пальцами, они становились иногда
подле него нарочно толпой и, насильно отнимая руки от ушей его, кричали ему
в оба уха скверности, а тот рвался, спускался на пол, ложился, закрывался и
всђ это не говоря им ни слова, не бранясь, молча перенося обиду. Под конец
однако оставили его в покое и уже не дразнили "девчонкой", мало того,
глядели на него в этом смысле с сожалением. Кстати, в классах он всегда
стоял по учению из лучших, но никогда не был отмечен первым.
Когда умер Ефим Петрович, Алеша два года еще пробыл в губернской гимназии.
Неутешная супруга Ефима Петровича, почти тотчас же по смерти его,
отправилась на долгий срок в Италию со всем семейством, состоявшим всђ из
особ женского пола, а Алеша попал в дом к каким-то двум дамам, которых он
прежде никогда и не видывал, каким-то дальним родственницам Ефима
Петровича, но на каких условиях, он сам того не знал. Характерная тоже, и
даже очень, черта его была в том, что он никогда не заботился, на чьи
средства живет. В этом он был совершенная противоположность своему старшему
брату, Ивану Федоровичу, пробедствовавшему два первые года в университете
кормя себя своим трудом, и с самого детства горько прочувствовавшему, что
живет он на чужих хлебах у благодетеля. Но эту странную черту в характере
Алексея, кажется, нельзя было осудить очень строго, потому что всякий,
чуть-чуть лишь узнавший его, тотчас, при возникшем на этот счет вопросе,
становился уверен, что Алексей непременно из таких юношей в роде как бы
юродивых, которому, попади вдруг хотя бы даже целый капитал, то он не
затруднится отдать его по первому даже спросу или на доброе дело, или может
быть даже просто ловкому пройдохе, если бы тот у него попроси
нем угрюмости, что напротив он ровен и ясен. Между сверстниками он никогда
не хотел выставляться. Может по этому самому он никогда и никого не боялся,
а между тем мальчики тотчас поняли, что он вовсе не гордится своим
бесстрашием, а смотрит так, как будто и не понимает, что он смел и
бесстрашен. Обиды никогда не помнил. Случалось, что через час после обиды
он отвечал обидчику, или сам с ним заговаривал, с таким доверчивым и ясным
видом, как будто ничего и не было между ними вовсе. И не то чтоб он при
этом имел вид, что случайно забыл или намеренно простил обиду, а просто не
считал ее за обиду, и это решительно пленяло и покоряло детей. Была в нем
одна лишь черта, которая во всех классах гимназии, начиная с низшего и даже
до высших, возбуждала в его товарищах постоянное желание подтрунить над
ним, но не из злобной насмешки, а потому, что это было им весело. Черта эта
в нем была дикая, исступленная стыдливость и целомудренность. Он не мог
слышать известных слов и известных разговоров про женщин. Эти "известные"
слова и разговоры, к несчастию, неискоренимы в школах. Чистые в душе и
сердце мальчики, почти еще дети, очень часто любят говорить в классах между
собою и даже вслух про такие вещи, картины и образы, о которых не всегда
заговорят даже и солдаты, мало того, солдаты-то многого не знают и не
понимают из того, что уже знакомо, в этом роде, столь юным еще детям нашего
интеллигентного и высшего общества. Нравственного разврата тут пожалуй еще
нет, цинизма тоже нет настоящего, развратного, внутреннего, но есть
наружный, и он-то считается у них нередко чем-то даже деликатным, тонким,
молодецким и достойным подражания. Видя, что "Алешка Карамазов", когда
заговорят "про это", быстро затыкает уши пальцами, они становились иногда
подле него нарочно толпой и, насильно отнимая руки от ушей его, кричали ему
в оба уха скверности, а тот рвался, спускался на пол, ложился, закрывался и
всђ это не говоря им ни слова, не бранясь, молча перенося обиду. Под конец
однако оставили его в покое и уже не дразнили "девчонкой", мало того,
глядели на него в этом смысле с сожалением. Кстати, в классах он всегда
стоял по учению из лучших, но никогда не был отмечен первым.
Когда умер Ефим Петрович, Алеша два года еще пробыл в губернской гимназии.
Неутешная супруга Ефима Петровича, почти тотчас же по смерти его,
отправилась на долгий срок в Италию со всем семейством, состоявшим всђ из
особ женского пола, а Алеша попал в дом к каким-то двум дамам, которых он
прежде никогда и не видывал, каким-то дальним родственницам Ефима
Петровича, но на каких условиях, он сам того не знал. Характерная тоже, и
даже очень, черта его была в том, что он никогда не заботился, на чьи
средства живет. В этом он был совершенная противоположность своему старшему
брату, Ивану Федоровичу, пробедствовавшему два первые года в университете
кормя себя своим трудом, и с самого детства горько прочувствовавшему, что
живет он на чужих хлебах у благодетеля. Но эту странную черту в характере
Алексея, кажется, нельзя было осудить очень строго, потому что всякий,
чуть-чуть лишь узнавший его, тотчас, при возникшем на этот счет вопросе,
становился уверен, что Алексей непременно из таких юношей в роде как бы
юродивых, которому, попади вдруг хотя бы даже целый капитал, то он не
затруднится отдать его по первому даже спросу или на доброе дело, или может
быть даже просто ловкому пройдохе, если бы тот у него попроси