.. а мучите потому, что
Дмитрия надрывом любите... в неправду любите... потому что вверили себя
так...
Алеша оборвался и замолчал.
-- Вы... вы... вы маленький юродивый, вот вы кто!-- и побледневшим уже
лицом и скривившимися от злобы губами отрезала вдруг Катерина Ивановна.
Иван Федорович вдруг засмеялся и встал с места. Шляпа была в руках его.
-- Ты ошибся, мой добрый Алеша, -- проговорил он с выражением лица,
которого никогда еще Алеша у него не видел, -- с выражением какой-то
молодой искренности и сильного неудержимо откровенного чувства: -- никогда
Катерина Ивановна не любила меня! Она знала всђ время, что я ее люблю, хоть
я и никогда не говорил ей ни слова о моей любви, -- знала, но меня не
любила. Другом тоже я ее не был ни разу, ни одного дня: гордая женщина в
моей дружбе не нуждалась. Она держала меня при себе для беспрерывного
мщения. Она мстила мне и на мне за все оскорбления, которые постоянно и
всякую минуту выносила во весь этот срок от Дмитрия, оскорбления с первой
встречи их... Потому что и самая первая встреча их осталась у ней на сердце
как оскорбление. Вот каково ее сердце! Я всђ время только и делал, что
выслушивал о любви ее к нему. Я теперь еду, но знайте, Катерина Ивановна,
что вы действительно любите только его. И по мере оскорблений его всђ
больше и больше. Вот это и есть ваш надрыв. Вы именно любите его таким,
каким он есть, вас оскорбляющим его любите. Если б он исправился, вы его
тотчас забросили бы и разлюбили вовсе. Но вам он нужен, чтобы созерцать
беспрерывно ваш подвиг верности и упрекать его в неверности. И всђ это от
вашей гордости. О, тут много принижения и унижения, но всђ это от
гордости... Я слишком молод и слишком сильно любил вас. Я знаю, что это бы
не надо мне вам говорить, что было бы больше достоинства с моей стороны
просто выйти от вас; было бы и не так для вас оскорбительно. Но ведь я еду
далеко и не приеду никогда. Это ведь навеки... Я не хочу сидеть подле
надрыва... Впрочем я уже не умею говорить, всђ сказал... Прощайте, Катерина
Ивановна, вам нельзя на меня сердиться, потому что я во сто раз более вас
наказан: наказан уже тем одним, что никогда вас не увижу. Прощайте. Мне не
надобно руки вашей. Вы слишком сознательно меня мучили, чтоб я вам в эту
минуту мог простить.. Потом прощу, а теперь не надо руки.
Den Dank, Dame, begehr ich nicht,
прибавил он с искривленною улыбкой, доказав впрочем совершенно неожиданно,
что и он может читать Шиллера до заучивания наизусть, чему прежде не
поверил бы Алеша. Он вышел из комнаты, даже не простившись и с хозяйкой,
г-жой Хохлаковой. Алеша всплеснул руками.
-- Иван, -- крикнул он ему, как потерянный вслед, -- воротись, Иван! Нет,
нет, он теперь ни за что не воротится! -- воскликнул он опять в горестном
озарении, -- но это я, я виноват, я начал! Иван говорил злобно, нехорошо.
Несправедливо и злобно... Он должен опять придти сюда, воротиться,
воротиться... -- Алеша восклицал как полоумный.
Катерина Ивановна вдруг вышла в другую комнату.
-- Вы ничего не наделали, вы действовали прелестно, как ангел, -- быстро и
восторженно зашептала горестному Алеше г-жа Хохлакова. -- Я употреблю все
усилия, чтоб Иван Федорович не уехал...
Радость сияла на ее лице к величайшему огорчению Алеши; но Катерина
Ивановна вдруг вернулась. В руках ее были два радужные кредитные билета.
-- Я имею к вам одну большую просьбу, Алексей Федорович, -- начала она,
прямо обращаясь к Алеше повидимому спокойным и ровным го
Дмитрия надрывом любите... в неправду любите... потому что вверили себя
так...
Алеша оборвался и замолчал.
-- Вы... вы... вы маленький юродивый, вот вы кто!-- и побледневшим уже
лицом и скривившимися от злобы губами отрезала вдруг Катерина Ивановна.
Иван Федорович вдруг засмеялся и встал с места. Шляпа была в руках его.
-- Ты ошибся, мой добрый Алеша, -- проговорил он с выражением лица,
которого никогда еще Алеша у него не видел, -- с выражением какой-то
молодой искренности и сильного неудержимо откровенного чувства: -- никогда
Катерина Ивановна не любила меня! Она знала всђ время, что я ее люблю, хоть
я и никогда не говорил ей ни слова о моей любви, -- знала, но меня не
любила. Другом тоже я ее не был ни разу, ни одного дня: гордая женщина в
моей дружбе не нуждалась. Она держала меня при себе для беспрерывного
мщения. Она мстила мне и на мне за все оскорбления, которые постоянно и
всякую минуту выносила во весь этот срок от Дмитрия, оскорбления с первой
встречи их... Потому что и самая первая встреча их осталась у ней на сердце
как оскорбление. Вот каково ее сердце! Я всђ время только и делал, что
выслушивал о любви ее к нему. Я теперь еду, но знайте, Катерина Ивановна,
что вы действительно любите только его. И по мере оскорблений его всђ
больше и больше. Вот это и есть ваш надрыв. Вы именно любите его таким,
каким он есть, вас оскорбляющим его любите. Если б он исправился, вы его
тотчас забросили бы и разлюбили вовсе. Но вам он нужен, чтобы созерцать
беспрерывно ваш подвиг верности и упрекать его в неверности. И всђ это от
вашей гордости. О, тут много принижения и унижения, но всђ это от
гордости... Я слишком молод и слишком сильно любил вас. Я знаю, что это бы
не надо мне вам говорить, что было бы больше достоинства с моей стороны
просто выйти от вас; было бы и не так для вас оскорбительно. Но ведь я еду
далеко и не приеду никогда. Это ведь навеки... Я не хочу сидеть подле
надрыва... Впрочем я уже не умею говорить, всђ сказал... Прощайте, Катерина
Ивановна, вам нельзя на меня сердиться, потому что я во сто раз более вас
наказан: наказан уже тем одним, что никогда вас не увижу. Прощайте. Мне не
надобно руки вашей. Вы слишком сознательно меня мучили, чтоб я вам в эту
минуту мог простить.. Потом прощу, а теперь не надо руки.
Den Dank, Dame, begehr ich nicht,
прибавил он с искривленною улыбкой, доказав впрочем совершенно неожиданно,
что и он может читать Шиллера до заучивания наизусть, чему прежде не
поверил бы Алеша. Он вышел из комнаты, даже не простившись и с хозяйкой,
г-жой Хохлаковой. Алеша всплеснул руками.
-- Иван, -- крикнул он ему, как потерянный вслед, -- воротись, Иван! Нет,
нет, он теперь ни за что не воротится! -- воскликнул он опять в горестном
озарении, -- но это я, я виноват, я начал! Иван говорил злобно, нехорошо.
Несправедливо и злобно... Он должен опять придти сюда, воротиться,
воротиться... -- Алеша восклицал как полоумный.
Катерина Ивановна вдруг вышла в другую комнату.
-- Вы ничего не наделали, вы действовали прелестно, как ангел, -- быстро и
восторженно зашептала горестному Алеше г-жа Хохлакова. -- Я употреблю все
усилия, чтоб Иван Федорович не уехал...
Радость сияла на ее лице к величайшему огорчению Алеши; но Катерина
Ивановна вдруг вернулась. В руках ее были два радужные кредитные билета.
-- Я имею к вам одну большую просьбу, Алексей Федорович, -- начала она,
прямо обращаясь к Алеше повидимому спокойным и ровным го