Теперь вдруг прямое и упорное уверение г-жи Хохлаковой, что Катерина
Ивановна любит брата Ивана и только сама, нарочно, из какой-то игры, из
"надрыва", обманывает себя и сама себя мучит напускною любовью своею к
Дмитрию из какой-то будто бы благодарности, -- поразило Алешу: "Да, может
быть и в самом деле полная правда именно в этих словах!" Но в таком случае,
каково же положение брата Ивана? Алеша чувствовал каким-то инстинктом, что
такому характеру как Катерина Ивановна надо было властвовать, а властвовать
она могла бы лишь над таким, как Дмитрий, и отнюдь не над таким как Иван.
Ибо Дмитрий только (положим, хоть в долгий срок) мог бы смириться наконец
пред нею "к своему же счастию" (чего даже желал бы Алеша), но Иван нет,
Иван не мог бы пред нею смириться, да и смирение это не дало бы ему
счастия. Такое уж понятие Алеша почему-то невольно составил себе об Иване.
И вот все эти колебания и соображения пролетели и мелькнули в его уме в тот
миг, когда он вступал теперь в гостиную. Промелькнула и еще одна мысль:
вдруг и неудержимо: "А что, если она и никого не любит, ни того ни
другого?" Замечу, что Алеша как бы стыдился таких своих мыслей и упрекал
себя в них, когда они в последний месяц, случалось, приходили ему: "Ну что
я понимаю в любви и в женщинах и как могу я заключать такие решения", с
упреком себе думал он после каждой подобной своей мысли или догадки. А
между тем нельзя было не думать. Он понимал инстинктом, что теперь,
например, в судьбе двух братьев его это соперничество слишком важный вопрос
и от которого слишком много зависит. "Один гад съест другую гадину",
произнес вчера брат Иван, говоря в раздражении про отца и брата Дмитрия.
Стало быть брат Дмитрий в глазах его гад и может быть давно уже гад? Не с
тех ли пор, как узнал брат Иван Катерину Ивановну? Слова эти конечно
вырвались у Ивана вчера невольно, но тем важнее, что невольно. Если так, то
какой же тут мир? Не новые ли, напротив, поводы к ненависти и вражде в их
семействе? А главное, кого ему, Алеше, жалеть? И что каждому пожелать? Он
любит их обоих, но что каждому из них пожелать среди таких страшных
противоречий? В этой путанице можно было совсем потеряться, а сердце Алеши
не могло выносить неизвестности, потому что характер любви его был всегда
деятельный. Любить пассивно он не мог, возлюбив, он тотчас же принимался и
помогать. А для этого надо было поставить цель, надо твердо было знать, что
каждому из них хорошо и нужно, а утвердившись в верности цели, естественно
каждому из них и помочь. Но вместо твердой цели во всем была лишь неясность
и путаница. "Надрыв" произнесено теперь! Но что он мог понять хотя бы даже
в этом надрыве? Первого даже слова во всей этой путанице он не понимает!
Увидав Алешу, Катерина Ивановна быстро и с радостью проговорила Ивану
Федоровичу, уже вставшему со своего места, чтоб уходить:
-- На минутку! Останьтесь еще на одну минуту. Я хочу услышать мнение вот
этого человека, которому я всем существом моим доверяю. Катерина Осиповна,
не уходите и вы, -- прибавила она, обращаясь к г-же Хохлаковой. Она усадила
Алешу подле себя, а Хохлакова села напротив, рядом с Иваном Федоровичем.
-- Здесь все друзья мои, все, кого я имею в мире, милые друзья мои, --
горячо начала она голосом, в котором дрожали искренние страдальческие
слезы, и сердце Алеши опять разом повернулось к ней. -- Вы, Алексей
Федорович, вы были вчера свидетелем этого... ужаса и видели, какова я была.
Вы не видали этого, Иван Федорович,