одым человеком, с которым он не без внутренней боли пикировался иногда
познаниями. "Он горд, -- говорил он нам тогда про него, -- всегда добудет
себе копейку, у него и теперь есть деньги на заграницу -- чего ж ему здесь
надо? Всем ясно, что он приехал к отцу не за деньгами, потому что во всяком
случае отец их не даст. Пить вино и развратничать он не любит, а между тем
старик и обойтись без него не может, до того ужились!" Это была правда;
молодой человек имел даже видимое влияние на старика; тот почти начал его
иногда как будто слушаться, хотя был чрезвычайно и даже злобно подчас
своенравен; даже вести себя начал иногда приличнее...
Только впоследствии объяснилось, что Иван Федорович приезжал отчасти по
просьбе и по делам своего старшего брата, Дмитрия Федоровича, которого в
первый раз от роду узнал и увидал тоже почти в это же самое время, в этот
самый приезд, но с которым однако же по одному важному случаю, касавшемуся
более Дмитрия Федоровича, вступил еще до приезда своего из Москвы в
переписку. Какое это было дело, читатель вполне узнает в свое время в
подробности. Тем не менее даже тогда, когда я уже знал и про это особенное
обстоятельство, мне Иван Федорович всђ казался загадочным, а приезд его к
нам всђ-таки необъяснимым.
Прибавлю еще, что Иван Федорович имел тогда вид посредника и примирителя
между отцом и затеявшим тогда большую ссору и даже формальный иск на отца
старшим братом своим, Дмитрием Федоровичем.
Семейка эта, повторяю, сошлась тогда вся вместе в первый раз в жизни, и
некоторые члены ее в первый раз в жизни увидали друг друга. Лишь один
только младший сын, Алексей Федорович, уже с год пред тем как проживал у
нас и попал к нам таким образом раньше всех братьев. Вот про этого-то
Алексея мне всего труднее говорить теперешним моим предисловным рассказом
прежде чем вывести его на сцену в романе. Но придется и про него написать
предисловие, по крайней мере чтобы разъяснить предварительно один очень
странный пункт, именно: будущего героя моего я принужден представить
читателям с первой сцены его романа в ряске послушника. Да, уже с год как
проживал он тогда в нашем монастыре и, казалось, на всю жизнь готовился в
нем затвориться.
IV. ТРЕТИЙ СЫН АЛЕША.
Было ему тогда всего двадцать лет (брату его Ивану шел тогда двадцать
четвертый год, а старшему их брату Дмитрию двадцать восьмой). Прежде всего
объявляю, что этот юноша, Алеша, был вовсе не фанатик, и, по-моему по
крайней мере, даже и не мистик вовсе. Заране скажу мое полное мнение: был
он просто ранний человеколюбец, и если ударился на монастырскую дорогу, то
потому только, что в то время она одна поразила его и представила ему,
так-сказать, идеал исхода рвавшейся из мрака мирской злобы к свету любви
души его. И поразила-то его эта дорога лишь потому, что на ней он встретил
тогда необыкновенное по его мнению существо, -- нашего знаменитого
монастырского старца Зосиму, к которому привязался всею горячею первою
любовью своего неутолимого сердца. Впрочем я не спорю, что был он и тогда
уже очень странен, начав даже с колыбели. Кстати, я уже упоминал про него,
что, оставшись после матери всего лишь по четвертому году, он запомнил ее
потом на всю жизнь, ее лицо, ее ласки, "точно как будто она стоит предо
мной живая". Такие воспоминания могут запоминаться (и это всем известно)
даже и из более раннего возраста, даже с двухлетнего, но лишь выступая всю
жизнь как бы светлыми точками из мрака, как бы вырванным уголком из
огромно
познаниями. "Он горд, -- говорил он нам тогда про него, -- всегда добудет
себе копейку, у него и теперь есть деньги на заграницу -- чего ж ему здесь
надо? Всем ясно, что он приехал к отцу не за деньгами, потому что во всяком
случае отец их не даст. Пить вино и развратничать он не любит, а между тем
старик и обойтись без него не может, до того ужились!" Это была правда;
молодой человек имел даже видимое влияние на старика; тот почти начал его
иногда как будто слушаться, хотя был чрезвычайно и даже злобно подчас
своенравен; даже вести себя начал иногда приличнее...
Только впоследствии объяснилось, что Иван Федорович приезжал отчасти по
просьбе и по делам своего старшего брата, Дмитрия Федоровича, которого в
первый раз от роду узнал и увидал тоже почти в это же самое время, в этот
самый приезд, но с которым однако же по одному важному случаю, касавшемуся
более Дмитрия Федоровича, вступил еще до приезда своего из Москвы в
переписку. Какое это было дело, читатель вполне узнает в свое время в
подробности. Тем не менее даже тогда, когда я уже знал и про это особенное
обстоятельство, мне Иван Федорович всђ казался загадочным, а приезд его к
нам всђ-таки необъяснимым.
Прибавлю еще, что Иван Федорович имел тогда вид посредника и примирителя
между отцом и затеявшим тогда большую ссору и даже формальный иск на отца
старшим братом своим, Дмитрием Федоровичем.
Семейка эта, повторяю, сошлась тогда вся вместе в первый раз в жизни, и
некоторые члены ее в первый раз в жизни увидали друг друга. Лишь один
только младший сын, Алексей Федорович, уже с год пред тем как проживал у
нас и попал к нам таким образом раньше всех братьев. Вот про этого-то
Алексея мне всего труднее говорить теперешним моим предисловным рассказом
прежде чем вывести его на сцену в романе. Но придется и про него написать
предисловие, по крайней мере чтобы разъяснить предварительно один очень
странный пункт, именно: будущего героя моего я принужден представить
читателям с первой сцены его романа в ряске послушника. Да, уже с год как
проживал он тогда в нашем монастыре и, казалось, на всю жизнь готовился в
нем затвориться.
IV. ТРЕТИЙ СЫН АЛЕША.
Было ему тогда всего двадцать лет (брату его Ивану шел тогда двадцать
четвертый год, а старшему их брату Дмитрию двадцать восьмой). Прежде всего
объявляю, что этот юноша, Алеша, был вовсе не фанатик, и, по-моему по
крайней мере, даже и не мистик вовсе. Заране скажу мое полное мнение: был
он просто ранний человеколюбец, и если ударился на монастырскую дорогу, то
потому только, что в то время она одна поразила его и представила ему,
так-сказать, идеал исхода рвавшейся из мрака мирской злобы к свету любви
души его. И поразила-то его эта дорога лишь потому, что на ней он встретил
тогда необыкновенное по его мнению существо, -- нашего знаменитого
монастырского старца Зосиму, к которому привязался всею горячею первою
любовью своего неутолимого сердца. Впрочем я не спорю, что был он и тогда
уже очень странен, начав даже с колыбели. Кстати, я уже упоминал про него,
что, оставшись после матери всего лишь по четвертому году, он запомнил ее
потом на всю жизнь, ее лицо, ее ласки, "точно как будто она стоит предо
мной живая". Такие воспоминания могут запоминаться (и это всем известно)
даже и из более раннего возраста, даже с двухлетнего, но лишь выступая всю
жизнь как бы светлыми точками из мрака, как бы вырванным уголком из
огромно