еля лишь грубой женской красоты. "Меня эти невинные глазки
как бритвой тогда по душе полоснули", говаривал он потом, гадко по-своему
хихикая. Впрочем у развратного человека и это могло быть лишь
сладострастным влечением. Не взяв же никакого вознаграждения, Федор
Павлович с супругой не церемонился и, пользуясь тем, что она так-сказать
перед ним "виновата", и что он ее почти "с петли снял", пользуясь кроме
того ее феноменальным смирением и безответностью, даже попрал ногами самые
обыкновенные брачные приличия. В дом, тут же при жене, съезжались дурные
женщины и устраивались оргии. Как характерную черту сообщу, что слуга
Григорий, мрачный, глупый и упрямый резонер, ненавидевший прежнюю барыню
Аделаиду Ивановну, на этот раз взял сторону новой барыни, защищал и
бранился за нее с Федором Павловичем почти непозволительным для слуги
образом, а однажды так даже разогнал оргию и всех наехавших безобразниц
силой. Впоследствии с несчастною, с самого детства запуганною молодою
женщиной произошло в роде какой-то нервной женской болезни, встречаемой
чаще всего в простонародьи у деревенских баб, именуемых за эту болезнь
кликушами. От этой болезни, со страшными истерическими припадками, больная
временами даже теряла рассудок. Родила она однако же Федору Павловичу двух
сыновей, Ивана и Алексея, первого в первый год брака, а второго три года
спустя. Когда она померла, мальчик Алексей был по четвертому году, и хоть и
странно это, но я знаю, что он мать запомнил потом на всю жизнь, как сквозь
сон разумеется. По смерти ее с обоими мальчиками случилось почти
точь-в-точь то же самое, что и с первым, Митей: они были совершенно забыты
и заброшены отцом и попали всђ к тому же Григорию и также к нему в избу. В
избе их и нашла старуха самодурка генеральша, благодетельница и
воспитательница их матери. Она еще была в живых, и всђ время, все восемь
лет, не могла забыть обиды ей нанесенной. О житье-бытье ее "Софьи" все
восемь лет она имела из-под руки самые точные сведения, и слыша, как она
больна и какие безобразия ее окружают, раза два или три произнесла вслух
своим приживалкам: "Так ей и надо, это ей бог за неблагодарность послал".
Ровно три месяца по смерти Софьи Ивановны, генеральша вдруг явилась в наш
город лично и прямо на квартиру Федора Павловича, и всего-то пробыла в
городке с полчаса, но много сделала. Был тогда час вечерний. Федор
Павлович, которого она все восемь лет не видала, вышел к ней пьяненький.
Повествуют, что она мигом, безо всяких объяснений, только что увидала его,
задала ему две знатные и звонкие пощечины и три раза рванула его за вихор
сверху вниз, затем, не прибавив ни слова, направилась прямо в избу к двум
мальчикам. С первого взгляда заметив, что они не вымыты и в грязном белье,
она тотчас же дала еще пощечину самому Григорию и объявила ему, что увозит
обоих детей к себе, затем вывела их в чем были, завернула в плед, посадила
в карету и увезла в свой город. Григорий снес эту пощечину как преданный
раб, не сгрубил ни слова, и когда провожал старую барыню до кареты, то,
поклонившись ей в пояс, внушительно произнес, что ей "за сирот бог
заплатит". "А всђ-таки ты балбес!" крикнула ему генеральша отъезжая. Федор
Павлович, сообразив всђ дело, нашел, что оно дело хорошее и в формальном
согласии своем насчет воспитания детей у генеральши не отказал потом ни в
одном пункте. О полученных же пощечинах сам ездил рассказывать по всему
городу.
Случилось так, что и генеральша скоро после того умерла, но в
как бритвой тогда по душе полоснули", говаривал он потом, гадко по-своему
хихикая. Впрочем у развратного человека и это могло быть лишь
сладострастным влечением. Не взяв же никакого вознаграждения, Федор
Павлович с супругой не церемонился и, пользуясь тем, что она так-сказать
перед ним "виновата", и что он ее почти "с петли снял", пользуясь кроме
того ее феноменальным смирением и безответностью, даже попрал ногами самые
обыкновенные брачные приличия. В дом, тут же при жене, съезжались дурные
женщины и устраивались оргии. Как характерную черту сообщу, что слуга
Григорий, мрачный, глупый и упрямый резонер, ненавидевший прежнюю барыню
Аделаиду Ивановну, на этот раз взял сторону новой барыни, защищал и
бранился за нее с Федором Павловичем почти непозволительным для слуги
образом, а однажды так даже разогнал оргию и всех наехавших безобразниц
силой. Впоследствии с несчастною, с самого детства запуганною молодою
женщиной произошло в роде какой-то нервной женской болезни, встречаемой
чаще всего в простонародьи у деревенских баб, именуемых за эту болезнь
кликушами. От этой болезни, со страшными истерическими припадками, больная
временами даже теряла рассудок. Родила она однако же Федору Павловичу двух
сыновей, Ивана и Алексея, первого в первый год брака, а второго три года
спустя. Когда она померла, мальчик Алексей был по четвертому году, и хоть и
странно это, но я знаю, что он мать запомнил потом на всю жизнь, как сквозь
сон разумеется. По смерти ее с обоими мальчиками случилось почти
точь-в-точь то же самое, что и с первым, Митей: они были совершенно забыты
и заброшены отцом и попали всђ к тому же Григорию и также к нему в избу. В
избе их и нашла старуха самодурка генеральша, благодетельница и
воспитательница их матери. Она еще была в живых, и всђ время, все восемь
лет, не могла забыть обиды ей нанесенной. О житье-бытье ее "Софьи" все
восемь лет она имела из-под руки самые точные сведения, и слыша, как она
больна и какие безобразия ее окружают, раза два или три произнесла вслух
своим приживалкам: "Так ей и надо, это ей бог за неблагодарность послал".
Ровно три месяца по смерти Софьи Ивановны, генеральша вдруг явилась в наш
город лично и прямо на квартиру Федора Павловича, и всего-то пробыла в
городке с полчаса, но много сделала. Был тогда час вечерний. Федор
Павлович, которого она все восемь лет не видала, вышел к ней пьяненький.
Повествуют, что она мигом, безо всяких объяснений, только что увидала его,
задала ему две знатные и звонкие пощечины и три раза рванула его за вихор
сверху вниз, затем, не прибавив ни слова, направилась прямо в избу к двум
мальчикам. С первого взгляда заметив, что они не вымыты и в грязном белье,
она тотчас же дала еще пощечину самому Григорию и объявила ему, что увозит
обоих детей к себе, затем вывела их в чем были, завернула в плед, посадила
в карету и увезла в свой город. Григорий снес эту пощечину как преданный
раб, не сгрубил ни слова, и когда провожал старую барыню до кареты, то,
поклонившись ей в пояс, внушительно произнес, что ей "за сирот бог
заплатит". "А всђ-таки ты балбес!" крикнула ему генеральша отъезжая. Федор
Павлович, сообразив всђ дело, нашел, что оно дело хорошее и в формальном
согласии своем насчет воспитания детей у генеральши не отказал потом ни в
одном пункте. О полученных же пощечинах сам ездил рассказывать по всему
городу.
Случилось так, что и генеральша скоро после того умерла, но в