ыговорив
однако в завещании обоим малюткам по тысяче рублей каждому, "на их
обучение, и чтобы все эти деньги были на них истрачены непременно, но с
тем, чтобы хватило вплоть до совершеннолетия, потому что слишком довольно и
такой подачки для этаких детей, а если кому угодно, то пусть сам
раскошеливается, и проч., и проч." Я завещания сам не читал, но слышал, что
именно было что-то странное в этом роде и слишком своеобразно выраженное.
Главным наследником старухи оказался однако же честный человек, губернский
предводитель дворянства той губернии, Ефим Петрович Поленов. Списавшись с
Федором Павловичем и мигом угадав, что от него денег на воспитание его же
детей не вытащишь (хотя тот прямо никогда не отказывал, а только всегда в
этаких случаях тянул, иногда даже изливаясь в чувствительностях), он принял
в сиротах участие лично и особенно полюбил младшего из них, Алексея, так
что тот долгое время даже и рос в его семействе. Это я прошу читателя
заметить с самого начала. И если кому обязаны были молодые люди своим
воспитанием и образованием на всю свою жизнь, то именно этому Ефиму
Петровичу, благороднейшему и гуманнейшему человеку, из таких, какие редко
встречаются. Он сохранил малюткам по их тысяче, оставленной генеральшей,
неприкосновенно, так что они к совершеннолетию их возросли процентами,
каждая до двух, воспитал же их на свои деньги, и уж конечно гораздо более,
чем по тысяче, издержал на каждого. В подробный рассказ их детства и юности
я опять пока не вступаю, а обозначу лишь самые главные обстоятельства.
Впрочем о старшем, Иване, сообщу лишь то, что он рос каким-то угрюмым и
закрывшимся сам в себе отроком, далеко не робким, но как бы еще с десяти
лет проникнувшим в то, что растут они всђ-таки в чужой семье и на чужих
милостях, и что отец у них какой-то такой, о котором даже и говорить
стыдно, и проч. и проч. Этот мальчик очень скоро, чуть не в младенчестве
(как передавали по крайней мере), стал обнаруживать какие-то необыкновенные
и блестящие способности к учению. В точности не знаю, но как-то так
случилось, что с семьей Ефима Петровича он расстался чуть ли не тринадцати
лет, перейдя в одну из московских гимназий и на пансион к какому-то
опытному и знаменитому тогда педагогу, другу с детства Ефима Петровича. Сам
Иван рассказывал потом, что всђ произошло так-сказать "от пылкости к добрым
делам" Ефима Петровича, увлекшегося идеей, что гениальных способностей
мальчик должен и воспитываться у гениального воспитателя. Впрочем ни Ефима
Петровича, ни гениального воспитателя уже не было в живых, когда молодой
человек, кончив гимназию, поступил в университет. Так как Ефим Петрович
плохо распорядился и получение завещанных самодуркой генеральшей
собственных детских денег, возросших с тысячи уже на две процентами,
замедлилось по разным совершенно неизбежимым у нас формальностям и
проволочкам, то молодому человеку в первые его два года в университете
пришлось очень солоно, так как он принужден был всђ это время кормить и
содержать себя сам и в то же время учиться. Заметить надо, что он даже и
попытки не захотел тогда сделать списаться с отцом, -- может быть из
гордости, из презрения к нему, а может быть вследствие холодного здравого
рассуждения, подсказавшего ему, что от папеньки никакой чуть-чуть серьезной
поддержки не получит. Как бы там ни было молодой человек не потерялся
нисколько и добился-таки работы, сперва уроками в двугривенный, а потом
бегая по редакциям газет и доставляя статейки в деся
однако в завещании обоим малюткам по тысяче рублей каждому, "на их
обучение, и чтобы все эти деньги были на них истрачены непременно, но с
тем, чтобы хватило вплоть до совершеннолетия, потому что слишком довольно и
такой подачки для этаких детей, а если кому угодно, то пусть сам
раскошеливается, и проч., и проч." Я завещания сам не читал, но слышал, что
именно было что-то странное в этом роде и слишком своеобразно выраженное.
Главным наследником старухи оказался однако же честный человек, губернский
предводитель дворянства той губернии, Ефим Петрович Поленов. Списавшись с
Федором Павловичем и мигом угадав, что от него денег на воспитание его же
детей не вытащишь (хотя тот прямо никогда не отказывал, а только всегда в
этаких случаях тянул, иногда даже изливаясь в чувствительностях), он принял
в сиротах участие лично и особенно полюбил младшего из них, Алексея, так
что тот долгое время даже и рос в его семействе. Это я прошу читателя
заметить с самого начала. И если кому обязаны были молодые люди своим
воспитанием и образованием на всю свою жизнь, то именно этому Ефиму
Петровичу, благороднейшему и гуманнейшему человеку, из таких, какие редко
встречаются. Он сохранил малюткам по их тысяче, оставленной генеральшей,
неприкосновенно, так что они к совершеннолетию их возросли процентами,
каждая до двух, воспитал же их на свои деньги, и уж конечно гораздо более,
чем по тысяче, издержал на каждого. В подробный рассказ их детства и юности
я опять пока не вступаю, а обозначу лишь самые главные обстоятельства.
Впрочем о старшем, Иване, сообщу лишь то, что он рос каким-то угрюмым и
закрывшимся сам в себе отроком, далеко не робким, но как бы еще с десяти
лет проникнувшим в то, что растут они всђ-таки в чужой семье и на чужих
милостях, и что отец у них какой-то такой, о котором даже и говорить
стыдно, и проч. и проч. Этот мальчик очень скоро, чуть не в младенчестве
(как передавали по крайней мере), стал обнаруживать какие-то необыкновенные
и блестящие способности к учению. В точности не знаю, но как-то так
случилось, что с семьей Ефима Петровича он расстался чуть ли не тринадцати
лет, перейдя в одну из московских гимназий и на пансион к какому-то
опытному и знаменитому тогда педагогу, другу с детства Ефима Петровича. Сам
Иван рассказывал потом, что всђ произошло так-сказать "от пылкости к добрым
делам" Ефима Петровича, увлекшегося идеей, что гениальных способностей
мальчик должен и воспитываться у гениального воспитателя. Впрочем ни Ефима
Петровича, ни гениального воспитателя уже не было в живых, когда молодой
человек, кончив гимназию, поступил в университет. Так как Ефим Петрович
плохо распорядился и получение завещанных самодуркой генеральшей
собственных детских денег, возросших с тысячи уже на две процентами,
замедлилось по разным совершенно неизбежимым у нас формальностям и
проволочкам, то молодому человеку в первые его два года в университете
пришлось очень солоно, так как он принужден был всђ это время кормить и
содержать себя сам и в то же время учиться. Заметить надо, что он даже и
попытки не захотел тогда сделать списаться с отцом, -- может быть из
гордости, из презрения к нему, а может быть вследствие холодного здравого
рассуждения, подсказавшего ему, что от папеньки никакой чуть-чуть серьезной
поддержки не получит. Как бы там ни было молодой человек не потерялся
нисколько и добился-таки работы, сперва уроками в двугривенный, а потом
бегая по редакциям газет и доставляя статейки в деся