озьмешь. Но они в
последнем случае, на мой взгляд, немного ошибаются. Конечно, капитальчик -
всеблагое дело, но и красноречием много можно сделать с французом. Эпузы по
преимуществу поддаются отцам-пустынникам, даже теперь гораздо более, чем
замечалось прежде. Есть надежда, что и буржуа на это поворотит. В процессе
изъяснялось, как пустынники долголетним, хитрым, даже ученым (у них есть для
этого наука) тяготеньем отяготели над душой одной прекрасной и весьма
денежной дамы, как они соблазнили ее идти жить к себе в монастырь, как там
пугали ее до болезни, до истерики разными страхами и все с расчетом, с
ученою постепенностью. Как, наконец, довели ее до болезни, до идиотства,
представили ей, наконец, что видеться с родственниками великий грех перед
господом богом, и мало-помалу удалили совершенно родственников. "Даже ее
племянница, эта девственная, младенческая душа, пятнадцатилетний ангел
чистоты и невинности, даже и она не смела войти в келью своей обожаемой
тетки, которая ее любила более всего на свете и которая уже не могла
вследствие коварных ухищрений обнять ее и облобызать ее front virginal, где
восседал белый ангел невинности"... Одним словом, все в этом роде; было
удивительно хорошо. Говоривший адвокат сам, видимо, таял от радости, что он
умеет так хорошо говорить, таял президент, таяла публика. Отцы-пустынники
проиграли сражение единственно вследствие красноречия. Они, конечно, не
унывают. Проиграли одно, выиграют пятнадцать.
- Кто адвокат? - спросил я одного молодого студента, бывшего в числе
благоговевших слушателей. Студентов тут было множество, и все такие
благонравные. Он посмотрел на меня с изумлением.
- Jules Favre! - ответил он наконец с таким презрительным сожалением,
что я, конечно, сконфузился. Таким образом, я имел случай познакомиться с
цветами французского красноречия, так сказать, в самом главном его
источнике.
Но источников этих бездна. Буржуа проеден до конца ногтей красноречием.
Однажды мы вошли в Пантеон поглядеть на великих людей. Время было неурочное,
и с нас спросили два франка. Затем дряхлый и почтенный инвалид взял ключи и
повел нас в церковные склепы. Дорогой он говорил все еще как человек,
немного только шамкая за недостатком зубов. Но, сойдя в склепы, немедленно
запел, только что подвел нас к первой гробнице:
- Сi-git Voltaire, - Вольтер, сей великий гений прекрасной Франции. Он
искоренял предрассудки, уничтожал невежество, боролся с ангелом тьмы и
держал светильник просвещения. В своих трагедиях он достигнул великого, хотя
Франция уже имела Корнеля.
Он говорил, очевидно, по заученному. Кто-нибудь когда-нибудь написал
ему на бумажке рацею, и он ее вытвердил на всю жизнь; даже удовольствие
засияло на его старом добродушном лице, когда он начал перед нами
выкладывать свой высокий слог..
- Сi-git Jean Jacques Rousseau, - продолжал он, подходя к другой
гробнице, - Jean Jасques, l'homme de la nature et de la verite!
Мне стало вдруг смешно. Высоким слогом все можно опошлить. Да и видно
было, что бедный старик, говоря об nature и verite, решительно не понимал, о
чем идет речь.
- Странно! - сказал я ему. - Из этих двух великих людей один всю жизнь
называл другого лгуном и дурным человеком, а другой называл первого просто
дураком. И вот они сошлись здесь почти рядом.
- Мсье
последнем случае, на мой взгляд, немного ошибаются. Конечно, капитальчик -
всеблагое дело, но и красноречием много можно сделать с французом. Эпузы по
преимуществу поддаются отцам-пустынникам, даже теперь гораздо более, чем
замечалось прежде. Есть надежда, что и буржуа на это поворотит. В процессе
изъяснялось, как пустынники долголетним, хитрым, даже ученым (у них есть для
этого наука) тяготеньем отяготели над душой одной прекрасной и весьма
денежной дамы, как они соблазнили ее идти жить к себе в монастырь, как там
пугали ее до болезни, до истерики разными страхами и все с расчетом, с
ученою постепенностью. Как, наконец, довели ее до болезни, до идиотства,
представили ей, наконец, что видеться с родственниками великий грех перед
господом богом, и мало-помалу удалили совершенно родственников. "Даже ее
племянница, эта девственная, младенческая душа, пятнадцатилетний ангел
чистоты и невинности, даже и она не смела войти в келью своей обожаемой
тетки, которая ее любила более всего на свете и которая уже не могла
вследствие коварных ухищрений обнять ее и облобызать ее front virginal, где
восседал белый ангел невинности"... Одним словом, все в этом роде; было
удивительно хорошо. Говоривший адвокат сам, видимо, таял от радости, что он
умеет так хорошо говорить, таял президент, таяла публика. Отцы-пустынники
проиграли сражение единственно вследствие красноречия. Они, конечно, не
унывают. Проиграли одно, выиграют пятнадцать.
- Кто адвокат? - спросил я одного молодого студента, бывшего в числе
благоговевших слушателей. Студентов тут было множество, и все такие
благонравные. Он посмотрел на меня с изумлением.
- Jules Favre! - ответил он наконец с таким презрительным сожалением,
что я, конечно, сконфузился. Таким образом, я имел случай познакомиться с
цветами французского красноречия, так сказать, в самом главном его
источнике.
Но источников этих бездна. Буржуа проеден до конца ногтей красноречием.
Однажды мы вошли в Пантеон поглядеть на великих людей. Время было неурочное,
и с нас спросили два франка. Затем дряхлый и почтенный инвалид взял ключи и
повел нас в церковные склепы. Дорогой он говорил все еще как человек,
немного только шамкая за недостатком зубов. Но, сойдя в склепы, немедленно
запел, только что подвел нас к первой гробнице:
- Сi-git Voltaire, - Вольтер, сей великий гений прекрасной Франции. Он
искоренял предрассудки, уничтожал невежество, боролся с ангелом тьмы и
держал светильник просвещения. В своих трагедиях он достигнул великого, хотя
Франция уже имела Корнеля.
Он говорил, очевидно, по заученному. Кто-нибудь когда-нибудь написал
ему на бумажке рацею, и он ее вытвердил на всю жизнь; даже удовольствие
засияло на его старом добродушном лице, когда он начал перед нами
выкладывать свой высокий слог..
- Сi-git Jean Jacques Rousseau, - продолжал он, подходя к другой
гробнице, - Jean Jасques, l'homme de la nature et de la verite!
Мне стало вдруг смешно. Высоким слогом все можно опошлить. Да и видно
было, что бедный старик, говоря об nature и verite, решительно не понимал, о
чем идет речь.
- Странно! - сказал я ему. - Из этих двух великих людей один всю жизнь
называл другого лгуном и дурным человеком, а другой называл первого просто
дураком. И вот они сошлись здесь почти рядом.
- Мсье