не могу же я ручаться за
всех французов. Конечно, так, я и не говорю про всех. Везде есть
неизъяснимое благородство, а у нас, может быть, даже и гораздо хуже бывало.
Но в добродетель-то, в добродетель-то зачем возводить? Знаете что? Можно
быть даже и подлецом, да чутья о чести не потерять; а тут ведь очень много
честных людей, но зато чутье чести совершенно потеряли и потому подличают,
не ведая, что творят, из добродетели. Первое, разумеется, порочнее, но
последнее, как хотите, презрительней. Такой катехизис о добродетелях
составляет худой симптом в жизни нации, Ну, а насчет частных случаев я не
хочу с вами спорить. Даже вся нация-то состоит ведь из одних только частных
случаев, не правда ли?
Даже я вот что думаю. Я, может быть, ошибся и в том, что буржуа ежится,
что он все еще чего-то боится. Ежится-то он действительно ежится, и
побаивается, но если подвести итог, то буржуа совершенно благоденствует.
Хоть он и сам обманывает себя, хоть и докладывает себе поминутно, что все
обстоит благополучно, но, однако ж, это нисколько не мешает наружной его
самоуверенности. Мало того: даже и внутри он ужасно самоуверен, когда
разыграется. Как все это в нем уживается вместе - действительно задача, но
это так. Вообще буржуа очень глуп, но у него ум какой-то коротенький, как
будто отрывками. У него ужасно много запасено готовых понятий, точно дров на
зиму, и он серьезно намеревается прожить с ними хоть тысячу лет. Впрочем,
что же тысячу лет: про тысячу лет буржуа заговаривает редко, только разве
когда впадает в красноречие. "Аpres moi le deluge" гораздо употребительнее и
чаще прилагается к делу. И какое ко всему равнодушие, какие мимолетные,
пустые интересы. Мне случалось в Париже бывать в обществе, в доме, где в мое
время перебывало множество людей. Точно все они как будто боятся и
заговорить о чем-нибудь необыденном, о чем-нибудь не так мелочном, о
каких-нибудь всеобщих интересах, ну там о каких бы то ни было общественных
интересах. Тут не мог, мне кажется, быть страх шпионов, тут просто все
разучились о чемнибудь мыслить и говорить посерьезнее. Впрочем, встречались
тут люди, которые ужасно интересовались, какое впечатление на меня произвел
Париж, насколько я благоговею, насколько я удивлен, раздавлен, уничтожен.
Француз до сих пор думает, что он способен нравственно давить и уничтожать.
Это тоже довольно забавный признак. Особенно я помню одного премилого,
прелюбезного, предобрейшего старичка, которого я искренно полюбил. Он так и
заглядывал мне в глаза, выспрашивая мое мнение о Париже, и ужасно огорчался,
когда я не изъявлял особенного восторга. Даже страдание изображалось на
добром лице его, - буквально страдание, я не преувеличиваю. О милый m-r Lе
М-rе! Француза, то есть парижанина (потому что ведь, в сущности, все
французы парижане), никогда не разуверишь в том, что он не первый человек на
всем земном шаре. Впрочем, о всем земном шаре, кроме Парижа, он весьма мало
знает. Да и знать-то очень не хочет. Это уж национальное свойство и даже
самое характеристичное. Но самое характеристичное свойство француза - это
красноречие. Любовь к красноречию в нем неугасима и с годами разгорается все
больше и больше. Мне бы ужасно хотелось узнать, когда именно началась во
Франции эта любовь к красноречию. Разумеется, главное началось с Людовика
ХIV. Замечательн
всех французов. Конечно, так, я и не говорю про всех. Везде есть
неизъяснимое благородство, а у нас, может быть, даже и гораздо хуже бывало.
Но в добродетель-то, в добродетель-то зачем возводить? Знаете что? Можно
быть даже и подлецом, да чутья о чести не потерять; а тут ведь очень много
честных людей, но зато чутье чести совершенно потеряли и потому подличают,
не ведая, что творят, из добродетели. Первое, разумеется, порочнее, но
последнее, как хотите, презрительней. Такой катехизис о добродетелях
составляет худой симптом в жизни нации, Ну, а насчет частных случаев я не
хочу с вами спорить. Даже вся нация-то состоит ведь из одних только частных
случаев, не правда ли?
Даже я вот что думаю. Я, может быть, ошибся и в том, что буржуа ежится,
что он все еще чего-то боится. Ежится-то он действительно ежится, и
побаивается, но если подвести итог, то буржуа совершенно благоденствует.
Хоть он и сам обманывает себя, хоть и докладывает себе поминутно, что все
обстоит благополучно, но, однако ж, это нисколько не мешает наружной его
самоуверенности. Мало того: даже и внутри он ужасно самоуверен, когда
разыграется. Как все это в нем уживается вместе - действительно задача, но
это так. Вообще буржуа очень глуп, но у него ум какой-то коротенький, как
будто отрывками. У него ужасно много запасено готовых понятий, точно дров на
зиму, и он серьезно намеревается прожить с ними хоть тысячу лет. Впрочем,
что же тысячу лет: про тысячу лет буржуа заговаривает редко, только разве
когда впадает в красноречие. "Аpres moi le deluge" гораздо употребительнее и
чаще прилагается к делу. И какое ко всему равнодушие, какие мимолетные,
пустые интересы. Мне случалось в Париже бывать в обществе, в доме, где в мое
время перебывало множество людей. Точно все они как будто боятся и
заговорить о чем-нибудь необыденном, о чем-нибудь не так мелочном, о
каких-нибудь всеобщих интересах, ну там о каких бы то ни было общественных
интересах. Тут не мог, мне кажется, быть страх шпионов, тут просто все
разучились о чемнибудь мыслить и говорить посерьезнее. Впрочем, встречались
тут люди, которые ужасно интересовались, какое впечатление на меня произвел
Париж, насколько я благоговею, насколько я удивлен, раздавлен, уничтожен.
Француз до сих пор думает, что он способен нравственно давить и уничтожать.
Это тоже довольно забавный признак. Особенно я помню одного премилого,
прелюбезного, предобрейшего старичка, которого я искренно полюбил. Он так и
заглядывал мне в глаза, выспрашивая мое мнение о Париже, и ужасно огорчался,
когда я не изъявлял особенного восторга. Даже страдание изображалось на
добром лице его, - буквально страдание, я не преувеличиваю. О милый m-r Lе
М-rе! Француза, то есть парижанина (потому что ведь, в сущности, все
французы парижане), никогда не разуверишь в том, что он не первый человек на
всем земном шаре. Впрочем, о всем земном шаре, кроме Парижа, он весьма мало
знает. Да и знать-то очень не хочет. Это уж национальное свойство и даже
самое характеристичное. Но самое характеристичное свойство француза - это
красноречие. Любовь к красноречию в нем неугасима и с годами разгорается все
больше и больше. Мне бы ужасно хотелось узнать, когда именно началась во
Франции эта любовь к красноречию. Разумеется, главное началось с Людовика
ХIV. Замечательн