же более? Ведь Гюстава у ней не
отымут. Какихнибудь там добродетельных, высоких целей в жизни и т.д., и т.д.
ей тоже не надо: она, в сущности, такая же капиталистка и копеечница, как и
супруг. Когда проходят канареечные годы, то есть дойдет до того, что уж
никаким образом нельзя более себя обманывать и считать канарейкой; когда
возможность нового Гюстава становится уже решительною нелепостью, даже при
самом пылком и самолюбивом воображении, тогда мабишь вдруг быстро и скверно
перерождается. Куды девается кокетство, наряды, игривость. Она делается
большею частью такой злой, такой хозяйкой. Ходит по церквам, копит с мужем
деньги, и какой-то цинизм проглянет вдруг со всех сторон: являются вдруг
какая-то усталость, досада, грубые инстинкты, бесцельность существования,
цинический разговор. Даже неряхами какими-то становятся иные из них.
Разумеется, не все так; разумеется, бывают и другие, более светлые явления;
разумеется, и везде есть такие же социальные отношения, но... тут все это
более на своей почве, оригинальнее, самобытнее, полнее, тут все это
национальнее. Тут родник и зародыш той буржуазной общественной формы,
которая царит теперь по всему свету в виде вечного подражания великой нации.
Да, наружно мабишь - царица. Трудно и вообразить, какая утонченная
вежливость, какое навязчивое внимание окружает ее всюду в обществе и на
улице. Субдительность удивительная; доходит подчас до такой маниловщины, что
иная честная душа и не стерпела бы. Явная плутня подделки оскорбила бы ее до
глубины сердца. Но мабишь сама большая плутовка, и... ей только того и
надобно... Свое-то она всегда возьмет и всегда предпочтет сплутовать, чем
идти честно напрямик: и вернее, по ее мнению, да и игры больше. А ведь игра,
интрига - в этом все для мабиши; в этом самое главное дело. Зато как они
одеваются, как ходят по улице. Мабишь манерна, выломана, вся неестественна,
но это-то и пленяет, особенно блазированных и отчасти развращенных людей,
потерявших вкус к свежей, непосредственной красоте. Мабишь развита весьма
плохо; умишки и сердчишки у них птичьи, но зато она грациозна, зато она
обладает бесчисленными секретами таких штучек и вывертов, что вы покоряетесь
и идете за нею, как за пикантной новинкой. Она даже редко и хороша собой.
Что-то даже злое в лице. Но это ничего: это лицо подвижно, игриво и обладает
тайною подделки под чувство, под натуру в высочайшей степени. Вам, может
быть, нравится-то в ней не то именно, что она этой подделкой достигает
натуры, но самый этот процесс достижения подделкой вас очаровывает,
искусство очаровывает. Для парижанина большею частью все равно, что
настоящая любовь, что хорошая подделка под любовь. Даже подделка, может
быть, больше нравится. Какой-то восточный взгляд на женщину проявляется в
Париже все более и более. Камелия все более и более в моде. "Возьми деньги,
да обмани хорошенько, то есть подделай любовь", - вот что требуют от
камелии. Почти не более требуют и от эпузы, по крайней мере довольны и этим,
а потому Гюстав молча и снисходительно позволяется. К тому же буржуа знает,
что мабишь к старости войдет вся в его интересы и будет усерднейшая ему
помощница копить деньги. Даже и в молодости помогает чрезвычайно. Она иногда
ведет всю торговлю, заманивает покупателей, одним словом, правая рука,
старший приказчик. Как не
отымут. Какихнибудь там добродетельных, высоких целей в жизни и т.д., и т.д.
ей тоже не надо: она, в сущности, такая же капиталистка и копеечница, как и
супруг. Когда проходят канареечные годы, то есть дойдет до того, что уж
никаким образом нельзя более себя обманывать и считать канарейкой; когда
возможность нового Гюстава становится уже решительною нелепостью, даже при
самом пылком и самолюбивом воображении, тогда мабишь вдруг быстро и скверно
перерождается. Куды девается кокетство, наряды, игривость. Она делается
большею частью такой злой, такой хозяйкой. Ходит по церквам, копит с мужем
деньги, и какой-то цинизм проглянет вдруг со всех сторон: являются вдруг
какая-то усталость, досада, грубые инстинкты, бесцельность существования,
цинический разговор. Даже неряхами какими-то становятся иные из них.
Разумеется, не все так; разумеется, бывают и другие, более светлые явления;
разумеется, и везде есть такие же социальные отношения, но... тут все это
более на своей почве, оригинальнее, самобытнее, полнее, тут все это
национальнее. Тут родник и зародыш той буржуазной общественной формы,
которая царит теперь по всему свету в виде вечного подражания великой нации.
Да, наружно мабишь - царица. Трудно и вообразить, какая утонченная
вежливость, какое навязчивое внимание окружает ее всюду в обществе и на
улице. Субдительность удивительная; доходит подчас до такой маниловщины, что
иная честная душа и не стерпела бы. Явная плутня подделки оскорбила бы ее до
глубины сердца. Но мабишь сама большая плутовка, и... ей только того и
надобно... Свое-то она всегда возьмет и всегда предпочтет сплутовать, чем
идти честно напрямик: и вернее, по ее мнению, да и игры больше. А ведь игра,
интрига - в этом все для мабиши; в этом самое главное дело. Зато как они
одеваются, как ходят по улице. Мабишь манерна, выломана, вся неестественна,
но это-то и пленяет, особенно блазированных и отчасти развращенных людей,
потерявших вкус к свежей, непосредственной красоте. Мабишь развита весьма
плохо; умишки и сердчишки у них птичьи, но зато она грациозна, зато она
обладает бесчисленными секретами таких штучек и вывертов, что вы покоряетесь
и идете за нею, как за пикантной новинкой. Она даже редко и хороша собой.
Что-то даже злое в лице. Но это ничего: это лицо подвижно, игриво и обладает
тайною подделки под чувство, под натуру в высочайшей степени. Вам, может
быть, нравится-то в ней не то именно, что она этой подделкой достигает
натуры, но самый этот процесс достижения подделкой вас очаровывает,
искусство очаровывает. Для парижанина большею частью все равно, что
настоящая любовь, что хорошая подделка под любовь. Даже подделка, может
быть, больше нравится. Какой-то восточный взгляд на женщину проявляется в
Париже все более и более. Камелия все более и более в моде. "Возьми деньги,
да обмани хорошенько, то есть подделай любовь", - вот что требуют от
камелии. Почти не более требуют и от эпузы, по крайней мере довольны и этим,
а потому Гюстав молча и снисходительно позволяется. К тому же буржуа знает,
что мабишь к старости войдет вся в его интересы и будет усерднейшая ему
помощница копить деньги. Даже и в молодости помогает чрезвычайно. Она иногда
ведет всю торговлю, заманивает покупателей, одним словом, правая рука,
старший приказчик. Как не