то это? Куда я заехал?
Где ж это я успел перевидать за границею русских? Ведь мы только к Эйдкунену
подъезжаем... Аль уж проехали? И вправду, и Берлин, и Дрезден, и Кельн - все
проехали. Я правда, все еще в вагоне, но уж перед нами не Эйдкунен, а
Аркелин, и мы въезжаем во Францию. Париж-то, Париж-то, я о нем хотел
говорить, да и забыл! Уж очень про нашу русскую Европу раздумался;
простительное дело, когда сам в европейскую Европу в гости едешь. А впрочем,
что ж уж очень-то прощения просить. Ведь моя глава лишняя.
Глава IV. и не лишняя для путешественников
Окончательное решение вопроса о том: действительно ли "рассудка
француз не имеет"?
Но нет, однако, почему же рассудка француз не имеет, спрашивал я себя,
рассматривая четырех новых пассажиров, французов, только что вошедших в наш
вагон. Это были первые французы, которых я встретил на их родной почве, если
не считать таможенных в Аркелине, откуда мы только что тронулись. Таможенные
были чрезвычайно вежливы, свое дело сделали скоро, и я вошел в вагон, очень
довольный первым шагом моим во Франции. До Аркелина, в восьмиместном
отделении нашем, нас помещалось всего только двое, я и один швейцарец,
простой и скромный человек, средних лет, чрезвычайно приятный собеседник, с
которым мы часа два проболтали без умолку. Теперь же нас было шестеро, и, к
удивлению моему, мой швейцарец, при новых четырех спутниках наших, вдруг
сделался чрезвычайно несловоохотлив. Я было обратился к нему с продолжением
прежнего разговора, но он видимо поспешил замять его, отвечал что-то
уклончиво, сухо, чуть не с досадой, отворотился к окну и начал рассматривать
виды, а через минуту вытащил свой немецкий гид и совершенно углубился в
него. Я тотчас же его и оставил и молча занялся нашими новыми спутниками.
Это был какой-то странный народ. Ехали они налегке и вовсе не походили на
путешественников. Ни узелка, ни даже платья, которое бы сколько-нибудь
напоминало человека дорожного. Все они были в каких-то легоньких сюртучках,
страшно потертых и изношенных, немного лучше тех, какие носят у нас
офицерские денщики или дворовые люди в деревнях у среднего рода помещиков.
Белье было на всех грязное, галстуки очень ярких цветов и тоже очень
грязные; на одном из них был намотан остаток шелкового платка из таких,
которые вечно носятся и пропитываются целым фунтом жира после
пятнадцатилетнего соприкосновения с шеей носителя. У этого же носителя были
еще какие-то запонки с фальшивыми брильянтами в орех величиною. Впрочем,
держали они себя с каким-то шиком, даже молодцевато. Все четверо казались
одних и тех же лет, тридцати пяти или около, и, не будучи сходны лицом, были
чрезвычайно похожи один на другого. Лица их были помятые, с казенными
французскими бородками, тоже очень похожими одна на другую. Видно было, что
это народ, прошедший сквозь разные трубы и усвоивший себе навеки хоть и
кислое, но чрезвычайно деловое выражение лица. Показалось мне тоже, что они
были знакомы друг с другом, но не помню, сказали ль хоть одно слово между
собою. На нас, то есть на меня и на швейцарца, они как то, видимо, не хотели
смотреть и, небрежно посвистывая, небрежно усевшись на местах, равнодушно,
но упорно поглядывали в окна кареты. Я закурил папиросу и от нечего делать
их разглядывал. У меня, правда, мелькал вопрос: что ж это в сам
Где ж это я успел перевидать за границею русских? Ведь мы только к Эйдкунену
подъезжаем... Аль уж проехали? И вправду, и Берлин, и Дрезден, и Кельн - все
проехали. Я правда, все еще в вагоне, но уж перед нами не Эйдкунен, а
Аркелин, и мы въезжаем во Францию. Париж-то, Париж-то, я о нем хотел
говорить, да и забыл! Уж очень про нашу русскую Европу раздумался;
простительное дело, когда сам в европейскую Европу в гости едешь. А впрочем,
что ж уж очень-то прощения просить. Ведь моя глава лишняя.
Глава IV. и не лишняя для путешественников
Окончательное решение вопроса о том: действительно ли "рассудка
француз не имеет"?
Но нет, однако, почему же рассудка француз не имеет, спрашивал я себя,
рассматривая четырех новых пассажиров, французов, только что вошедших в наш
вагон. Это были первые французы, которых я встретил на их родной почве, если
не считать таможенных в Аркелине, откуда мы только что тронулись. Таможенные
были чрезвычайно вежливы, свое дело сделали скоро, и я вошел в вагон, очень
довольный первым шагом моим во Франции. До Аркелина, в восьмиместном
отделении нашем, нас помещалось всего только двое, я и один швейцарец,
простой и скромный человек, средних лет, чрезвычайно приятный собеседник, с
которым мы часа два проболтали без умолку. Теперь же нас было шестеро, и, к
удивлению моему, мой швейцарец, при новых четырех спутниках наших, вдруг
сделался чрезвычайно несловоохотлив. Я было обратился к нему с продолжением
прежнего разговора, но он видимо поспешил замять его, отвечал что-то
уклончиво, сухо, чуть не с досадой, отворотился к окну и начал рассматривать
виды, а через минуту вытащил свой немецкий гид и совершенно углубился в
него. Я тотчас же его и оставил и молча занялся нашими новыми спутниками.
Это был какой-то странный народ. Ехали они налегке и вовсе не походили на
путешественников. Ни узелка, ни даже платья, которое бы сколько-нибудь
напоминало человека дорожного. Все они были в каких-то легоньких сюртучках,
страшно потертых и изношенных, немного лучше тех, какие носят у нас
офицерские денщики или дворовые люди в деревнях у среднего рода помещиков.
Белье было на всех грязное, галстуки очень ярких цветов и тоже очень
грязные; на одном из них был намотан остаток шелкового платка из таких,
которые вечно носятся и пропитываются целым фунтом жира после
пятнадцатилетнего соприкосновения с шеей носителя. У этого же носителя были
еще какие-то запонки с фальшивыми брильянтами в орех величиною. Впрочем,
держали они себя с каким-то шиком, даже молодцевато. Все четверо казались
одних и тех же лет, тридцати пяти или около, и, не будучи сходны лицом, были
чрезвычайно похожи один на другого. Лица их были помятые, с казенными
французскими бородками, тоже очень похожими одна на другую. Видно было, что
это народ, прошедший сквозь разные трубы и усвоивший себе навеки хоть и
кислое, но чрезвычайно деловое выражение лица. Показалось мне тоже, что они
были знакомы друг с другом, но не помню, сказали ль хоть одно слово между
собою. На нас, то есть на меня и на швейцарца, они как то, видимо, не хотели
смотреть и, небрежно посвистывая, небрежно усевшись на местах, равнодушно,
но упорно поглядывали в окна кареты. Я закурил папиросу и от нечего делать
их разглядывал. У меня, правда, мелькал вопрос: что ж это в сам