и все-то они,
кажется, ищут уголка для оскорбленного чувства. По крайней мере, чего-то
ищут. Поколение Чацких обоего пола после бала у Фамусова, и вообще когда был
кончен бал, размножилось там, подобно песку морскому, и даже не одних
Чацких: ведь из Москвы туда они все доехали. Сколько там теперь Репетиловых,
сколько Скалозубов, уже выслужившихся и отправленных к водам за негодностью.
Наталья Дмитриевна с мужем там непременный член. Даже графиню Хлестову
каждый год туда возят. Даже и Москва всем этим господам надоела. Одного
Молчалина нет: он распорядился иначе и остался дома, он один только и
остался дома. Он посвятил себя отечеству, так сказать, родине... Теперь до
него и рукой не достанешь; Фамусова он и в переднюю теперь к себе не пустит:
"Деревенские, дескать, соседи: в городе с ними не кланяются". Он при делах и
нашел себе дело. Он в Петербурге и... и успел. "Он знает Русь, и Русь его
знает". Да, уж его-то крепко знает и долго не забудет. Он даже и не молчит
теперь, напротив, только он и говорит. Ему и книги в руки... Но что об нем.
Я заговорил об них об всех, что ищут отрадного уголка в Европе, и, право, я
думал, что им там лучше. А между тем на их лицах такая тоска... Бедненькие!
И что за всегдашнее в них беспокойство, что за болезненная, тоскливая
подвижность! Все они ходят с гидами и жадно бросаются в каждом городе
смотреть редкости и, право, точно по обязанности, точно службу продолжают
отечественную: не пропустят ни одного дворца о трех окнах, если только он
означен в гиде, ни одного бургомистерского дома, чрезвычайно похожего на
самый обыкновенный московский или петербургский дом; глазеют на говядину
Рубенса и верят, что это три грации, потому что так велено верить по гиду;
бросаются на Сикстинскую мадонну стоят перед ней с тупым ожиданием: вот-вот
случится что-то, кто-нибудь вылезет из-под пола и рассеет их беспредметную
тоску и усталость. И отходят удивленные, что ничего не случилось. Это не
самодовольное и совершенно машинальное любопытство английских туристов и
туристок, смотрящих более в свой гид, чем на редкости, ничего не ожидающих,
ни нового, ни удивительного, и проверяющих только: так ли в гиде означено и
сколько именно футов или фунтов в предмете? Нет, наше любопытство какое-то
дикое, нервное, крепко-жаждущее, а про себя заранее убежденное, что ничего
никогда не случится, разумеется до первой мухи; пролетела муха, - значит,
опять сейчас начинается... Я ведь только про умных людей теперь говорю. Про
других же заботиться нечего: их всегда бог хранит. И не про тех тоже,
которые окончательно там поселились, забывают свой язык и начинают слушать
католических патеров. Впрочем, про всю массу можно вот что сказать: как
только все мы переваливаем за Эйдкунен тотчас же становимся разительно
похожи на тех маленьких несчастных собачек, которые бегают, потерявши своего
хозяина. Да вы что думаете, что я с насмешкой пишу, виню кого-нибудь, что
вот-де "в настоящее время, когда и т.д., а вы за границей! крестьянский
вопрос идет, а вы за границей!" и т.д. и т.д. О ничуть и нисколько. Да я-то
кто такой, чтоб винить? За что винить, кого винить? "И рады делу, да дела
нет, а что есть, так и без нас делается. Места заняты, вакансии не
предвидится. Охота совать свой нос, где его не спрашивают". Вот и отговорка,
и вся недолга. Отговорку-то мы наизусть знаем. Но ч
кажется, ищут уголка для оскорбленного чувства. По крайней мере, чего-то
ищут. Поколение Чацких обоего пола после бала у Фамусова, и вообще когда был
кончен бал, размножилось там, подобно песку морскому, и даже не одних
Чацких: ведь из Москвы туда они все доехали. Сколько там теперь Репетиловых,
сколько Скалозубов, уже выслужившихся и отправленных к водам за негодностью.
Наталья Дмитриевна с мужем там непременный член. Даже графиню Хлестову
каждый год туда возят. Даже и Москва всем этим господам надоела. Одного
Молчалина нет: он распорядился иначе и остался дома, он один только и
остался дома. Он посвятил себя отечеству, так сказать, родине... Теперь до
него и рукой не достанешь; Фамусова он и в переднюю теперь к себе не пустит:
"Деревенские, дескать, соседи: в городе с ними не кланяются". Он при делах и
нашел себе дело. Он в Петербурге и... и успел. "Он знает Русь, и Русь его
знает". Да, уж его-то крепко знает и долго не забудет. Он даже и не молчит
теперь, напротив, только он и говорит. Ему и книги в руки... Но что об нем.
Я заговорил об них об всех, что ищут отрадного уголка в Европе, и, право, я
думал, что им там лучше. А между тем на их лицах такая тоска... Бедненькие!
И что за всегдашнее в них беспокойство, что за болезненная, тоскливая
подвижность! Все они ходят с гидами и жадно бросаются в каждом городе
смотреть редкости и, право, точно по обязанности, точно службу продолжают
отечественную: не пропустят ни одного дворца о трех окнах, если только он
означен в гиде, ни одного бургомистерского дома, чрезвычайно похожего на
самый обыкновенный московский или петербургский дом; глазеют на говядину
Рубенса и верят, что это три грации, потому что так велено верить по гиду;
бросаются на Сикстинскую мадонну стоят перед ней с тупым ожиданием: вот-вот
случится что-то, кто-нибудь вылезет из-под пола и рассеет их беспредметную
тоску и усталость. И отходят удивленные, что ничего не случилось. Это не
самодовольное и совершенно машинальное любопытство английских туристов и
туристок, смотрящих более в свой гид, чем на редкости, ничего не ожидающих,
ни нового, ни удивительного, и проверяющих только: так ли в гиде означено и
сколько именно футов или фунтов в предмете? Нет, наше любопытство какое-то
дикое, нервное, крепко-жаждущее, а про себя заранее убежденное, что ничего
никогда не случится, разумеется до первой мухи; пролетела муха, - значит,
опять сейчас начинается... Я ведь только про умных людей теперь говорю. Про
других же заботиться нечего: их всегда бог хранит. И не про тех тоже,
которые окончательно там поселились, забывают свой язык и начинают слушать
католических патеров. Впрочем, про всю массу можно вот что сказать: как
только все мы переваливаем за Эйдкунен тотчас же становимся разительно
похожи на тех маленьких несчастных собачек, которые бегают, потерявши своего
хозяина. Да вы что думаете, что я с насмешкой пишу, виню кого-нибудь, что
вот-де "в настоящее время, когда и т.д., а вы за границей! крестьянский
вопрос идет, а вы за границей!" и т.д. и т.д. О ничуть и нисколько. Да я-то
кто такой, чтоб винить? За что винить, кого винить? "И рады делу, да дела
нет, а что есть, так и без нас делается. Места заняты, вакансии не
предвидится. Охота совать свой нос, где его не спрашивают". Вот и отговорка,
и вся недолга. Отговорку-то мы наизусть знаем. Но ч