головушкой величала. Пусть это возмущает душу, с
одной стороны, пусть! пусть! Но, с другой стороны: да здравствует русская
женщина, и нет ничего лучше ее безгранично прощающей любви на нашем русском
свете. Ведь так, не правда ли? Тем более что и Гвоздилов-то теперь, в
трезвом виде, иногда и не бьет жену, то есть пореже, приличие наблюдает,
даже ласковое слово ей подчас скажет. Он ведь почувствовал в старости, что
без нее обойтиться не может; он расчетлив, он буржуа, а если бьет и теперь
когда, так разве только под пьяную руку да по старой привычке, когда уж
очень стоскуется. Ну, а ведь как хотите, это прогресс, все-таки утешение. Мы
же такие охотники до утешений...
Да-с, мы теперь совершенно утешились, сами собою утешились. Пусть все
вокруг нас и теперь еще не очень красиво; зато сами мы до того прекрасны, до
того цивилизованы, до того европейцы, что даже народу стошнило, на нас
глядя. Теперь уж народ нас совсем за иностранцев считает, ни одного слова
нашего, ни одной книги нашей, ни одной мысли нашей не понимает, - а ведь
это, как хотите, прогресс. Теперь уж мы до того глубоко презираем народ и
начала народные, что даже относимся к нему с какою-то новою, небывалою
брезгливостью, которой не было даже во времена наших Монбазонов и де
Роганов, а ведь это, как хотите прогресс. Зато как же мы теперь самоуверенны
в своем цивилизаторском призвании, как свысока решаем вопросы, да еще какие
вопросы-то: почвы нет, народа нет, национальность - это только известная
система податей, душа - tabula rasa, вощичек, из которого можно сейчас же
вылепить настоящего человека, общечеловека всемирного, гомункула - стоит
только приложить плоды европейской цивилизации да прочесть две-три книжки.
Зато как мы спокойны, величаво спокойны теперь, потому что ни в чем не
сомневаемся и все разрешили и подписали. С каким спокойным самодовольствием
мы отхлестали, например, Тургенева за то, что он осмелился не успокоиться с
нами и не удовлетвориться нашими величавыми личностями и отказался принять
их за свой идеал, а искал чего-то получше, чем мы. Лучше, чем мы, господи
помилуй! Да что же нас краше и безошибочнее в подсолнечной? Ну и досталось
же ему за Базарова, беспокойного и тоскующего Базарова (признак великого
сердца), несмотря на весь его нигилизм. Даже отхлестали мы его и за Кукшину,
за эту прогрессивную вошь, которую вычесал Тургенев из русской
действительности нам на показ, да еще прибавили, что он идет против
эманципации женщины. А ведь это все прогресс, как хотите! Теперь мы с такою
капральскою самоуверенностью, такими фельдфебелями цивилизации стоим над
народом, что любо-дорого посмотреть: руки в боки, взгляд с задором, смотрим
фертом, - смотрим да только поплевываем: "Чему у тебя, сипа-мужик, нам
учиться, когда вся национальность-то, вся народность-то, в сущности, одно
ретроградство да раскладка податей, и ничего больше!" Не спускать же
предрассудкам, помилуйте! Ах боже мой, кстати теперь... Господа, положим на
минутку, что я , уж кончил мое путешествие и воротился в Россию. Позвольте
рассказать анекдот. Раз, нынешней осенью, беру я одну газету из
прогрессивнейших. Смотрю: известие из Москвы. Рубрика: "Еще остатки
варварства" (или что-то в этом роде, только очень сильное. Жаль только, что
теперь газеты перед глазами нет). И вот рассказывается анекдо
одной стороны, пусть! пусть! Но, с другой стороны: да здравствует русская
женщина, и нет ничего лучше ее безгранично прощающей любви на нашем русском
свете. Ведь так, не правда ли? Тем более что и Гвоздилов-то теперь, в
трезвом виде, иногда и не бьет жену, то есть пореже, приличие наблюдает,
даже ласковое слово ей подчас скажет. Он ведь почувствовал в старости, что
без нее обойтиться не может; он расчетлив, он буржуа, а если бьет и теперь
когда, так разве только под пьяную руку да по старой привычке, когда уж
очень стоскуется. Ну, а ведь как хотите, это прогресс, все-таки утешение. Мы
же такие охотники до утешений...
Да-с, мы теперь совершенно утешились, сами собою утешились. Пусть все
вокруг нас и теперь еще не очень красиво; зато сами мы до того прекрасны, до
того цивилизованы, до того европейцы, что даже народу стошнило, на нас
глядя. Теперь уж народ нас совсем за иностранцев считает, ни одного слова
нашего, ни одной книги нашей, ни одной мысли нашей не понимает, - а ведь
это, как хотите, прогресс. Теперь уж мы до того глубоко презираем народ и
начала народные, что даже относимся к нему с какою-то новою, небывалою
брезгливостью, которой не было даже во времена наших Монбазонов и де
Роганов, а ведь это, как хотите прогресс. Зато как же мы теперь самоуверенны
в своем цивилизаторском призвании, как свысока решаем вопросы, да еще какие
вопросы-то: почвы нет, народа нет, национальность - это только известная
система податей, душа - tabula rasa, вощичек, из которого можно сейчас же
вылепить настоящего человека, общечеловека всемирного, гомункула - стоит
только приложить плоды европейской цивилизации да прочесть две-три книжки.
Зато как мы спокойны, величаво спокойны теперь, потому что ни в чем не
сомневаемся и все разрешили и подписали. С каким спокойным самодовольствием
мы отхлестали, например, Тургенева за то, что он осмелился не успокоиться с
нами и не удовлетвориться нашими величавыми личностями и отказался принять
их за свой идеал, а искал чего-то получше, чем мы. Лучше, чем мы, господи
помилуй! Да что же нас краше и безошибочнее в подсолнечной? Ну и досталось
же ему за Базарова, беспокойного и тоскующего Базарова (признак великого
сердца), несмотря на весь его нигилизм. Даже отхлестали мы его и за Кукшину,
за эту прогрессивную вошь, которую вычесал Тургенев из русской
действительности нам на показ, да еще прибавили, что он идет против
эманципации женщины. А ведь это все прогресс, как хотите! Теперь мы с такою
капральскою самоуверенностью, такими фельдфебелями цивилизации стоим над
народом, что любо-дорого посмотреть: руки в боки, взгляд с задором, смотрим
фертом, - смотрим да только поплевываем: "Чему у тебя, сипа-мужик, нам
учиться, когда вся национальность-то, вся народность-то, в сущности, одно
ретроградство да раскладка податей, и ничего больше!" Не спускать же
предрассудкам, помилуйте! Ах боже мой, кстати теперь... Господа, положим на
минутку, что я , уж кончил мое путешествие и воротился в Россию. Позвольте
рассказать анекдот. Раз, нынешней осенью, беру я одну газету из
прогрессивнейших. Смотрю: известие из Москвы. Рубрика: "Еще остатки
варварства" (или что-то в этом роде, только очень сильное. Жаль только, что
теперь газеты перед глазами нет). И вот рассказывается анекдо