ристических
и указала пальцем статью. Лебедев, когда еще входили гости, подскочил сбоку
к Лизавете Прокофьевне, за милостями которой ухаживал, и ни слова не говоря,
вынув из бокового своего кармана эту газету, подставил ей прямо на глаза,
указывая отчеркнутый столбец. То, что уже успела прочесть Лизавета
Прокофьевна, поразило и взволновало ее ужасно.
- Не лучше ли, однако, не вслух, - пролепетал князь, очень смущенный, -
я бы прочел один... после...
- Так прочти же лучше ты, читай сейчас, вслух! вслух! - обратилась
Лизавета Прокофьевна к Коле, с нетерпением выхватив из рук князя газету, до
которой тот едва еще успел дотронуться: - всем вслух, чтобы каждому было
слышно.
Лизавета Прокофьевна была дама горячая и увлекающаяся, так что вдруг и
разом, долго не думая, подымала иногда все якоря и пускалась в открытое
море, не справляясь с погодой. Иван Федорович с беспокойством пошевелился.
Но покамест все в первую минуту поневоле остановились и ждали в недоумении,
Коля развернул газету и начал вслух, с показанного ему подскочившим
Лебедевым места:
"Пролетарии и отпрыски, эпизод из дневных и вседневных грабежей!
Прогресс! Реформа! Справедливость!"
"Странные дела случаются на нашей, так называемой святой Руси, в наш
век реформ и компанейских инициатив, век национальности и сотен миллионов,
вывозимых каждый год за границу, век поощрения промышленности и паралича
рабочих рук! и т. д. и т. д., всего не перечтешь, господа, а потому прямо к
делу. Случился странный анекдот с одним из отпрысков миновавшего помещичьего
нашего барства (de profundis!), из тех, впрочем, отпрысков, которых еще деды
проигрались окончательно на рулетках, отцы принуждены были служить в юнкерах
и поручиках и по обыкновению умирали под судом за какой-нибудь невинный
прочет в казенной сумме, а дети которых, подобно герою нашего рассказа, или
растут идиотами, или попадаются даже в уголовных делах, за что, впрочем, в
видах назидания и исправления, оправдываются присяжными; или наконец кончают
тем, что отпускают один из тех анекдотов, которые дивят публику и позорят и
без того уже довольно зазорное время наше. Наш отпрыск, назад тому сполгода,
обутый в штиблеты по-иностранному и дрожа в ничем не подбитой шинелишке,
воротился зимой в Россию из Швейцарии, где лечился от идиотизма (sic!). Надо
признаться, что ему везло-таки счастье, так что он, уж и не говоря об
интересной болезни своей, от которой лечился в Швейцарии (ну можно ли
лечиться от идиотизма, представьте себе это?!!), мог бы доказать собою
верность русской пословицы: "известному разряду людей - счастье!" Рассудите
сами: оставшись еще грудным ребенком по смерти отца, говорят, поручика,
умершего под судом за внезапное исчезновение в картишках всей ротной суммы,
а может быть, и за пересыпанную с излишком дачу розог подчиненному
(старое-то время помните, господа!), наш барон взят был из милости на
воспитание одним из очень богатых русских помещиков. Этот русский помещик, -
назовем его хоть П., владетель в прежнее золотое время четырех тысяч
крепостных душ (крепостные души! понимаете ли вы, господа, такое выражение?
Я не понимаю. Надо справляться с толковым словарем: "свежо предание, а
верится с трудом"), был, повидимому, один из тех русских лежебок и
тунеядцев, что проводили свою праздную жизнь за границей, летом на во
и указала пальцем статью. Лебедев, когда еще входили гости, подскочил сбоку
к Лизавете Прокофьевне, за милостями которой ухаживал, и ни слова не говоря,
вынув из бокового своего кармана эту газету, подставил ей прямо на глаза,
указывая отчеркнутый столбец. То, что уже успела прочесть Лизавета
Прокофьевна, поразило и взволновало ее ужасно.
- Не лучше ли, однако, не вслух, - пролепетал князь, очень смущенный, -
я бы прочел один... после...
- Так прочти же лучше ты, читай сейчас, вслух! вслух! - обратилась
Лизавета Прокофьевна к Коле, с нетерпением выхватив из рук князя газету, до
которой тот едва еще успел дотронуться: - всем вслух, чтобы каждому было
слышно.
Лизавета Прокофьевна была дама горячая и увлекающаяся, так что вдруг и
разом, долго не думая, подымала иногда все якоря и пускалась в открытое
море, не справляясь с погодой. Иван Федорович с беспокойством пошевелился.
Но покамест все в первую минуту поневоле остановились и ждали в недоумении,
Коля развернул газету и начал вслух, с показанного ему подскочившим
Лебедевым места:
"Пролетарии и отпрыски, эпизод из дневных и вседневных грабежей!
Прогресс! Реформа! Справедливость!"
"Странные дела случаются на нашей, так называемой святой Руси, в наш
век реформ и компанейских инициатив, век национальности и сотен миллионов,
вывозимых каждый год за границу, век поощрения промышленности и паралича
рабочих рук! и т. д. и т. д., всего не перечтешь, господа, а потому прямо к
делу. Случился странный анекдот с одним из отпрысков миновавшего помещичьего
нашего барства (de profundis!), из тех, впрочем, отпрысков, которых еще деды
проигрались окончательно на рулетках, отцы принуждены были служить в юнкерах
и поручиках и по обыкновению умирали под судом за какой-нибудь невинный
прочет в казенной сумме, а дети которых, подобно герою нашего рассказа, или
растут идиотами, или попадаются даже в уголовных делах, за что, впрочем, в
видах назидания и исправления, оправдываются присяжными; или наконец кончают
тем, что отпускают один из тех анекдотов, которые дивят публику и позорят и
без того уже довольно зазорное время наше. Наш отпрыск, назад тому сполгода,
обутый в штиблеты по-иностранному и дрожа в ничем не подбитой шинелишке,
воротился зимой в Россию из Швейцарии, где лечился от идиотизма (sic!). Надо
признаться, что ему везло-таки счастье, так что он, уж и не говоря об
интересной болезни своей, от которой лечился в Швейцарии (ну можно ли
лечиться от идиотизма, представьте себе это?!!), мог бы доказать собою
верность русской пословицы: "известному разряду людей - счастье!" Рассудите
сами: оставшись еще грудным ребенком по смерти отца, говорят, поручика,
умершего под судом за внезапное исчезновение в картишках всей ротной суммы,
а может быть, и за пересыпанную с излишком дачу розог подчиненному
(старое-то время помните, господа!), наш барон взят был из милости на
воспитание одним из очень богатых русских помещиков. Этот русский помещик, -
назовем его хоть П., владетель в прежнее золотое время четырех тысяч
крепостных душ (крепостные души! понимаете ли вы, господа, такое выражение?
Я не понимаю. Надо справляться с толковым словарем: "свежо предание, а
верится с трудом"), был, повидимому, один из тех русских лежебок и
тунеядцев, что проводили свою праздную жизнь за границей, летом на во