потянул его за собой,
проговорив едва слышным голосом: "пойдем". Перешли чрез площадку первого
этажа и позвонили у двери, противоположной той, из которой они вышли. Им
отворили скоро. Старенькая женщина, вся сгорбленная и в черном, повязанная
платочком, молча и низко поклонилась Рогожину; тот что-то наскоро спросил ее
и, не останавливаясь за ответом, повел князя далее через комнаты. Опять
пошли темные комнаты, какой-то необыкновенной, холодной чистоты, холодно и
сурово меблированные старинною мебелью в белых, чистых чехлах. Не
докладываясь, Рогожин прямо ввел князя в одну небольшую комнату, похожую на
гостиную, разгороженную лоснящеюся перегородкой, из красного дерева, с двумя
дверьми по бокам, за которою, вероятно, была спальня. В углу гостиной, у
печки, в креслах, сидела маленькая старушка, еще с виду не то чтоб очень
старая, даже с довольно здоровым, приятным и круглым лицом, но уже
совершенно седая и (с первого взгляда заключить было можно) впавшая в
совершенное детство. Она была в черном шерстяном платье, с черным большим
платком на шее, в белом чистом чепце с черными лентами. Ноги ее упирались в
скамеечку. Подле нее находилась другая чистенькая старушка, постарше ее,
тоже в трауре и тоже в белом чепце, должно быть, какая-нибудь приживалка, и
молча вязала чулок. Обе они, должно быть, все время молчали. Первая
старушка, завидев Рогожина и князя, улыбнулась им и несколько раз ласково
наклонила в знак удовольствия голову.
- Матушка, - сказал Рогожин, поцеловав у нее руку, - вот мой большой
друг, князь Лев Николаевич Мышкин; мы с ним крестами поменялись; он мне за
родного брата в Москве одно время был, много для меня сделал. Благослови
его, матушка, как бы ты родного сына благословила. Постой, старушка, вот
так, дай я сложу тебе руку...
Но старушка, прежде чем Парфен успел взяться, подняла свою правую руку,
сложила пальцы в три перста и три раза набожно перекрестила князя. Затем еще
раз ласково и нежно кивнула ему головой.
- Ну, пойдем, Лев Николаевич, - сказал Парфен, - я только за этим тебя
и приводил...
Когда опять вышли на лестницу, он прибавил:
- Вот она ничего ведь не понимает, что говорят, и ничего не поняла моих
слов, а тебя благословила; значит, сама пожелала... Ну, прощай, и мне, и
тебе пора.
И он отворил свою дверь.
- Да дай же я хоть обниму тебя на прощанье, странный ты человек! -
вскричал князь, с нежным упреком смотря на него, и хотел его обнять. Но
Парфен едва только поднял свои руки, как тотчас же опять опустил их. Он не
решался; он отвертывался, чтобы не глядеть на князя. Он не хотел его
обнимать.
- Небось! Я хоть и взял твой крест, а за часы не зарежу! - невнятно
пробормотал он, как-то странно вдруг засмеявшись. Но вдруг все лицо его
преобразилось: он ужасно побледнел, губы его задрожали, глаза загорелись. Он
поднял руки, крепко обнял князя и, задыхаясь, проговорил:
- Так бери же ее, коли судьба! Твоя! Уступаю!.. Помни Рогожина!
И бросив князя, не глядя на него, поспешно вошел к себе и захлопнул за
собою дверь.
V.
Было уже поздно, почти половина третьего, и Епанчина князь не застал
дома. Оставив карточку, он решился сходить в гостиницу Весы и спросить там
Колю; если же там нет его, - оставить ему записку. В Весах сказали ему, что
Николай Ардалионович "вышли еще по утру-с, но, ухо
проговорив едва слышным голосом: "пойдем". Перешли чрез площадку первого
этажа и позвонили у двери, противоположной той, из которой они вышли. Им
отворили скоро. Старенькая женщина, вся сгорбленная и в черном, повязанная
платочком, молча и низко поклонилась Рогожину; тот что-то наскоро спросил ее
и, не останавливаясь за ответом, повел князя далее через комнаты. Опять
пошли темные комнаты, какой-то необыкновенной, холодной чистоты, холодно и
сурово меблированные старинною мебелью в белых, чистых чехлах. Не
докладываясь, Рогожин прямо ввел князя в одну небольшую комнату, похожую на
гостиную, разгороженную лоснящеюся перегородкой, из красного дерева, с двумя
дверьми по бокам, за которою, вероятно, была спальня. В углу гостиной, у
печки, в креслах, сидела маленькая старушка, еще с виду не то чтоб очень
старая, даже с довольно здоровым, приятным и круглым лицом, но уже
совершенно седая и (с первого взгляда заключить было можно) впавшая в
совершенное детство. Она была в черном шерстяном платье, с черным большим
платком на шее, в белом чистом чепце с черными лентами. Ноги ее упирались в
скамеечку. Подле нее находилась другая чистенькая старушка, постарше ее,
тоже в трауре и тоже в белом чепце, должно быть, какая-нибудь приживалка, и
молча вязала чулок. Обе они, должно быть, все время молчали. Первая
старушка, завидев Рогожина и князя, улыбнулась им и несколько раз ласково
наклонила в знак удовольствия голову.
- Матушка, - сказал Рогожин, поцеловав у нее руку, - вот мой большой
друг, князь Лев Николаевич Мышкин; мы с ним крестами поменялись; он мне за
родного брата в Москве одно время был, много для меня сделал. Благослови
его, матушка, как бы ты родного сына благословила. Постой, старушка, вот
так, дай я сложу тебе руку...
Но старушка, прежде чем Парфен успел взяться, подняла свою правую руку,
сложила пальцы в три перста и три раза набожно перекрестила князя. Затем еще
раз ласково и нежно кивнула ему головой.
- Ну, пойдем, Лев Николаевич, - сказал Парфен, - я только за этим тебя
и приводил...
Когда опять вышли на лестницу, он прибавил:
- Вот она ничего ведь не понимает, что говорят, и ничего не поняла моих
слов, а тебя благословила; значит, сама пожелала... Ну, прощай, и мне, и
тебе пора.
И он отворил свою дверь.
- Да дай же я хоть обниму тебя на прощанье, странный ты человек! -
вскричал князь, с нежным упреком смотря на него, и хотел его обнять. Но
Парфен едва только поднял свои руки, как тотчас же опять опустил их. Он не
решался; он отвертывался, чтобы не глядеть на князя. Он не хотел его
обнимать.
- Небось! Я хоть и взял твой крест, а за часы не зарежу! - невнятно
пробормотал он, как-то странно вдруг засмеявшись. Но вдруг все лицо его
преобразилось: он ужасно побледнел, губы его задрожали, глаза загорелись. Он
поднял руки, крепко обнял князя и, задыхаясь, проговорил:
- Так бери же ее, коли судьба! Твоя! Уступаю!.. Помни Рогожина!
И бросив князя, не глядя на него, поспешно вошел к себе и захлопнул за
собою дверь.
V.
Было уже поздно, почти половина третьего, и Епанчина князь не застал
дома. Оставив карточку, он решился сходить в гостиницу Весы и спросить там
Колю; если же там нет его, - оставить ему записку. В Весах сказали ему, что
Николай Ардалионович "вышли еще по утру-с, но, ухо