серьезно, она
оставила его теперь-то, в Москве-то?
- Серьезно, серьезно, опять из-под самого венца. Тот уже минуты считал,
а она сюда в Петербург и прямо ко мне: "Спаси, сохрани, Лукьян, и князю не
говори..." Она, князь, вас еще более, его боится, и здесь - премудрость!
И Лебедев лукаво приложил палец к лбу.
- А теперь вы их опять свели?
- Сиятельнейший князь, как мог... как мог я не допустить?
- Ну, довольно, я сам все узнаю. Скажите только, где теперь она? У
него?
- О, нет! Ни-ни! Еще сама по себе. Я, говорит, свободна, и знаете,
князь, сильно стоит на том, я, говорит, еще совершенно свободна! Все еще на
Петербургской, в доме моей свояченицы проживает, как и писал я вам.
- И теперь там?
- Там, если не в Павловске, по хорошей погоде, у Дарьи Алексеевны на
даче. Я, говорит, совершенно свободна; еще вчера Николаю Ардалионовичу про
свою свободу много хвалилась. Признак дурной-с!
И Лебедев осклабился.
- Коля часто у ней?
- Легкомыслен и непостижим, и не секретен.
- Там давно были?
- Каждый день, каждый день.
- Вчера, стало быть?
- Н-нет; четвертого дня-с.
- Как жаль, что вы немного выпили, Лебедев! А то бы я вас спросил.
- Ни-ни-ни, ни в одном глазу! Лебедев так и наставился.
- Скажите мне, как вы ее оставили?
- И-искательна...
- Искательна?
- Как бы все ищет чего-то, как бы потеряла что-то. О предстоящем же
браке даже мысль омерзела и за обидное принимает. О нем же самом как об
апельсинной корке помышляет, не более, то-есть и более, со страхом и ужасом,
даже говорить запрещает, а видятся разве только что по необходимости... и он
это слишком чувствует! А не миновать-с!.. Беспокойна, насмешлива, двуязычна,
вскидчива...
- Двуязычна и вскидчива?
- Вскидчива; ибо вмале не вцепилась мне прошлый раз в волосы за один
разговор. Апокалипсисом стал отчитывать.
- Как так? - переспросил князь, думая, что ослышался.
- Чтением Апокалипсиса. Дама с воображением беспокойным, хе-хе! И к
тому же вывел наблюдение, что к темам серьезным, хотя бы и посторонним,
слишком наклонна. Любит, любит и даже за особое уважение к себе принимает.
Да-с. Я же в толковании Апокалипсиса силен и толкую пятнадцатый год.
Согласилась со мной, что мы при третьем коне, вороном, и при всаднике,
имеющем меру в руке своей, так как все в нынешний век на мере и на договоре,
и все люди своего только права и ищут: "мера пшеницы за динарий и три меры
ячменя за динарий"... да еще дух свободный и сердце чистое, и тело здравое,
и все дары божии при этом хотят сохранить. Но на едином праве не сохранят, и
за сим последует конь бледный и тот, коему имя Смерть, а за ним уже ад... Об
этом, сходясь, и толкуем, и - сильно подействовало.
- Вы сами так веруете? - спросил князь, странным взглядом оглянув
Лебедева.
- Верую и толкую. Ибо нищ и наг, и атом в коловращении людей. И кто
почтит Лебедева? Всяк изощряется над, ним и всяк вмале не пинком
сопровождает его. Тут же, в толковании сем, я равен вельможе. Ибо ум! И
вельможа затрепетал у меня... на кресле своем, осязая умом. Его
высокопревосходительство, Нил Алексеевич, третьего года, перед Святой,
прослышали, - когда я еще служил у них в департаменте, - и нарочно
потребовали меня из дежурной к себе в кабинет чрез Петра Захарыча, и
вопросил
оставила его теперь-то, в Москве-то?
- Серьезно, серьезно, опять из-под самого венца. Тот уже минуты считал,
а она сюда в Петербург и прямо ко мне: "Спаси, сохрани, Лукьян, и князю не
говори..." Она, князь, вас еще более, его боится, и здесь - премудрость!
И Лебедев лукаво приложил палец к лбу.
- А теперь вы их опять свели?
- Сиятельнейший князь, как мог... как мог я не допустить?
- Ну, довольно, я сам все узнаю. Скажите только, где теперь она? У
него?
- О, нет! Ни-ни! Еще сама по себе. Я, говорит, свободна, и знаете,
князь, сильно стоит на том, я, говорит, еще совершенно свободна! Все еще на
Петербургской, в доме моей свояченицы проживает, как и писал я вам.
- И теперь там?
- Там, если не в Павловске, по хорошей погоде, у Дарьи Алексеевны на
даче. Я, говорит, совершенно свободна; еще вчера Николаю Ардалионовичу про
свою свободу много хвалилась. Признак дурной-с!
И Лебедев осклабился.
- Коля часто у ней?
- Легкомыслен и непостижим, и не секретен.
- Там давно были?
- Каждый день, каждый день.
- Вчера, стало быть?
- Н-нет; четвертого дня-с.
- Как жаль, что вы немного выпили, Лебедев! А то бы я вас спросил.
- Ни-ни-ни, ни в одном глазу! Лебедев так и наставился.
- Скажите мне, как вы ее оставили?
- И-искательна...
- Искательна?
- Как бы все ищет чего-то, как бы потеряла что-то. О предстоящем же
браке даже мысль омерзела и за обидное принимает. О нем же самом как об
апельсинной корке помышляет, не более, то-есть и более, со страхом и ужасом,
даже говорить запрещает, а видятся разве только что по необходимости... и он
это слишком чувствует! А не миновать-с!.. Беспокойна, насмешлива, двуязычна,
вскидчива...
- Двуязычна и вскидчива?
- Вскидчива; ибо вмале не вцепилась мне прошлый раз в волосы за один
разговор. Апокалипсисом стал отчитывать.
- Как так? - переспросил князь, думая, что ослышался.
- Чтением Апокалипсиса. Дама с воображением беспокойным, хе-хе! И к
тому же вывел наблюдение, что к темам серьезным, хотя бы и посторонним,
слишком наклонна. Любит, любит и даже за особое уважение к себе принимает.
Да-с. Я же в толковании Апокалипсиса силен и толкую пятнадцатый год.
Согласилась со мной, что мы при третьем коне, вороном, и при всаднике,
имеющем меру в руке своей, так как все в нынешний век на мере и на договоре,
и все люди своего только права и ищут: "мера пшеницы за динарий и три меры
ячменя за динарий"... да еще дух свободный и сердце чистое, и тело здравое,
и все дары божии при этом хотят сохранить. Но на едином праве не сохранят, и
за сим последует конь бледный и тот, коему имя Смерть, а за ним уже ад... Об
этом, сходясь, и толкуем, и - сильно подействовало.
- Вы сами так веруете? - спросил князь, странным взглядом оглянув
Лебедева.
- Верую и толкую. Ибо нищ и наг, и атом в коловращении людей. И кто
почтит Лебедева? Всяк изощряется над, ним и всяк вмале не пинком
сопровождает его. Тут же, в толковании сем, я равен вельможе. Ибо ум! И
вельможа затрепетал у меня... на кресле своем, осязая умом. Его
высокопревосходительство, Нил Алексеевич, третьего года, перед Святой,
прослышали, - когда я еще служил у них в департаменте, - и нарочно
потребовали меня из дежурной к себе в кабинет чрез Петра Захарыча, и
вопросил