об
перекрестил? Я, князь, четвертого дня, первый раз в жизни, ее жизнеописание
в лексиконе прочел, Да знаешь ли ты, что такое была она, Дюбарри? Говори,
знаешь иль нет?
- Ну вот, ты один только и знаешь? - насмешливо, но нехотя пробормотал
молодой человек.
- Это была такая графиня, которая, из позору выйдя, вместо королевы
заправляла, и которой одна великая императрица в собственноручном письме
своем "ma cousine" написала. Кардинал, нунций папский, ей, на леве-дю-руа
(знаешь, что такое было леве-дю-руа?) чулочки шелковые на обнаженные ее
ножки сам вызвался надеть, да еще, за честь почитая, - этакое-то высокое и
святейшее лицо! Знаешь ты это? По лицу вижу, что не знаешь! Ну, как она
померла? Отвечай, коли знаешь!
- Убирайся! Пристал.
- Умерла она так, что после этакой-то чести, этакую бывшую властелинку
потащил на гильотину палач Самсон, заневинно, на потеху пуасардок парижских,
а она и не понимает, что с ней происходит, от страху. Видит, что он ее за
шею под нож нагибает и пинками подталкивает, - те-то смеются, - и стала
кричать: "Encore un moment, monsieur le bourreau, encore un moment!" Что и
означает: "Минуточку одну еще повремените, господин буро, всего одну!" И вот
за эту-то минуточку ей, может, господь и простит, ибо дальше этакого мизера
с человеческою душой вообразить невозможно. Ты знаешь ли, что значит слово
мизер? Ну, так вот он самый мизер и есть. От этого графининого крика, об
одной минуточке, я как прочитал, у меня точно сердце захватило щипцами. И
что тебе в том, червяк, что я, ложась на ночь спать на молитве вздумал ее,
грешницу великую, помянуть. Да потому, может, и помянул, что за нее, с тех
пор как земля стоит, наверно никто никогда и лба не перекрестил, да и не
подумал о том. Ан ей и приятно станет на том свете почувствовать, что
нашелся такой же грешник, как и она, который и за нее хоть один раз на земле
помолился. Ты чего смеешься-то? Не веришь, атеист. А ты почем знаешь? Да и
то соврал, если уж подслушал меня: я не просто за одну графиню Дюбарри
молился; я причитал так: "упокой, господи, душу великой грешницы графини
Дюбарри и всех ей подобных", а уж это совсем другое; ибо много таковых
грешниц великих, и образцов перемены фортуны, и вытерпевших, которые там
теперь мятутся и стонут, и ждут; да я и за тебя, и за таких же, как ты, тебе
подобных, нахалов и обидчиков, тогда же молился если уж взялся подслушивать,
как я молюсь...
- Ну, довольно, полно, молись за кого хочешь, чорт с тобой,
раскричался! - досадливо перебил племянник. - Ведь он у нас преначитанный,
вы, князь, не знали? - прибавил он с какою-то неловкою усмешкой: - все
теперь разные вот этакие книжки да мемуары читает.
- Ваш дядя все-таки... не бессердечный же человек, - нехотя заметил
князь. Ему этот молодой человек становился весьма противен.
- Да вы его у нас, пожалуй, этак захвалите! Видите, уж он и руку к
сердцу, и рот в ижицу, тотчас разлакомился. Не бессердечный-то, пожалуй, да
плут, вот беда; да к тому же еще и пьян, весь развинтился, как и всякий
несколько лет пьяный человек, оттого у него все и скрипит. Детей-то он
любит, положим, тетку покойницу уважал... Меня даже любит и ведь в
завещании, ей богу, мне часть оставил...
- Н-ничего не оставлю! - с ожесточением вскричал Лебедев.
- Послушайте, Лебедев, - твердо сказал кн
перекрестил? Я, князь, четвертого дня, первый раз в жизни, ее жизнеописание
в лексиконе прочел, Да знаешь ли ты, что такое была она, Дюбарри? Говори,
знаешь иль нет?
- Ну вот, ты один только и знаешь? - насмешливо, но нехотя пробормотал
молодой человек.
- Это была такая графиня, которая, из позору выйдя, вместо королевы
заправляла, и которой одна великая императрица в собственноручном письме
своем "ma cousine" написала. Кардинал, нунций папский, ей, на леве-дю-руа
(знаешь, что такое было леве-дю-руа?) чулочки шелковые на обнаженные ее
ножки сам вызвался надеть, да еще, за честь почитая, - этакое-то высокое и
святейшее лицо! Знаешь ты это? По лицу вижу, что не знаешь! Ну, как она
померла? Отвечай, коли знаешь!
- Убирайся! Пристал.
- Умерла она так, что после этакой-то чести, этакую бывшую властелинку
потащил на гильотину палач Самсон, заневинно, на потеху пуасардок парижских,
а она и не понимает, что с ней происходит, от страху. Видит, что он ее за
шею под нож нагибает и пинками подталкивает, - те-то смеются, - и стала
кричать: "Encore un moment, monsieur le bourreau, encore un moment!" Что и
означает: "Минуточку одну еще повремените, господин буро, всего одну!" И вот
за эту-то минуточку ей, может, господь и простит, ибо дальше этакого мизера
с человеческою душой вообразить невозможно. Ты знаешь ли, что значит слово
мизер? Ну, так вот он самый мизер и есть. От этого графининого крика, об
одной минуточке, я как прочитал, у меня точно сердце захватило щипцами. И
что тебе в том, червяк, что я, ложась на ночь спать на молитве вздумал ее,
грешницу великую, помянуть. Да потому, может, и помянул, что за нее, с тех
пор как земля стоит, наверно никто никогда и лба не перекрестил, да и не
подумал о том. Ан ей и приятно станет на том свете почувствовать, что
нашелся такой же грешник, как и она, который и за нее хоть один раз на земле
помолился. Ты чего смеешься-то? Не веришь, атеист. А ты почем знаешь? Да и
то соврал, если уж подслушал меня: я не просто за одну графиню Дюбарри
молился; я причитал так: "упокой, господи, душу великой грешницы графини
Дюбарри и всех ей подобных", а уж это совсем другое; ибо много таковых
грешниц великих, и образцов перемены фортуны, и вытерпевших, которые там
теперь мятутся и стонут, и ждут; да я и за тебя, и за таких же, как ты, тебе
подобных, нахалов и обидчиков, тогда же молился если уж взялся подслушивать,
как я молюсь...
- Ну, довольно, полно, молись за кого хочешь, чорт с тобой,
раскричался! - досадливо перебил племянник. - Ведь он у нас преначитанный,
вы, князь, не знали? - прибавил он с какою-то неловкою усмешкой: - все
теперь разные вот этакие книжки да мемуары читает.
- Ваш дядя все-таки... не бессердечный же человек, - нехотя заметил
князь. Ему этот молодой человек становился весьма противен.
- Да вы его у нас, пожалуй, этак захвалите! Видите, уж он и руку к
сердцу, и рот в ижицу, тотчас разлакомился. Не бессердечный-то, пожалуй, да
плут, вот беда; да к тому же еще и пьян, весь развинтился, как и всякий
несколько лет пьяный человек, оттого у него все и скрипит. Детей-то он
любит, положим, тетку покойницу уважал... Меня даже любит и ведь в
завещании, ей богу, мне часть оставил...
- Н-ничего не оставлю! - с ожесточением вскричал Лебедев.
- Послушайте, Лебедев, - твердо сказал кн