- переезжайте ко мне
прямо из гостиницы, сегодня же, а послезавтра мы все вместе и в Павловск.
- Я увижу. - сказал князь задумчиво, и вышел за ворота.
Лебедев посмотрел ему вслед. Его поразила внезапная рассеянность князя.
Выходя, он забыл даже сказать "прощайте", даже головой не кивнул, что не
совместно было с известною Лебедеву вежливостью и внимательностью князя.
III.
Был уже двенадцатый час. Князь знал, что у Епанчиных в городе он может
застать теперь одного только генерала, по службе, да и то навряд. Ему
подумалось, что генерал, пожалуй, еще возьмет его и тотчас же отвезет в
Павловск, а ему до того времени очень хотелось сделать один визит. На риск
опоздать к Епанчиным и отложить свою поездку в Павловск до завтра, князь
решился идти разыскивать дом, в который ему так хотелось зайти.
Визит этот был для него, впрочем, в некотором отношении рискованным. Он
затруднялся и колебался. Он знал про дом, что он находится в Гороховой,
неподалеку от Садовой, и положил идти туда, в надежде, что, дойдя до места,
он успеет, наконец, решиться окончательно.
Подходя к перекрестку Гороховой и Садовой, он сам удивился своему
необыкновенному волнению; он и не ожидал, что у него с такою болью будет
биться сердце. Один дом, вероятно, по своей особенной физиономии, еще издали
стал привлекать его внимание, и князь помнил потом, что сказал себе: "Это
наверно тот самый дом". С необыкновенным любопытством подходил он проверить
свою догадку; он чувствовал, что ему почему-то будет особенно неприятно,
если он угадал. Дом этот был большой, мрачный, в три этажа, без всякой
архитектуры, цвету грязно-зеленого. Некоторые, очень впрочем немногие дома в
этом роде, выстроенные в конце прошлого столетия, уцелели именно в этих
улицах Петербурга (в котором все так скоро меняется) почти без перемены.
Строены они прочно, с толстыми стенами и с чрезвычайно редкими окнами; в
нижнем этаже окна иногда с решетками. Большею частью внизу меняльная лавка.
Скопец, заседающий в лавке, нанимает вверху. И снаружи, и внутри, как-то
негостеприимно и сухо, все как будто скрывается и таится, а почему так
кажется по одной физиономии дома, - было бы трудно объяснить. Архитектурные
сочетания линий имеют, конечно, свою тайну. В этих домах проживают почти
исключительно одни торговые. Подойдя к воротам и взглянув на надпись, князь
прочел: "Дом потомственного почетного гражданина Рогожина".
Перестав колебаться, он отворил стеклянную дверь, которая шумно за ним
захлопнулась, и стал всходить по парадной лестнице во второй этаж. Лестница
была темная, каменная, грубого устройства, а стены ее окрашены красною
краской. Он знал, что Рогожин с матерью и братом занимает весь второй этаж
этого скучного дома. Отворивший князю человек провел его без доклада и вел
долго; проходили они и одну парадную залу, которой стены были "под мрамор",
со штучным, дубовым полом и с мебелью двадцатых годов, грубою и
тяжеловесною, проходили и какие-то маленькие клетушки, делая крючки и
зигзаги, поднимаясь на две, на три ступени и на столько же спускаясь вниз, и
наконец постучались в одну дверь. Дверь отворил сам Парфен Семеныч; увидев
князя, он до того побледнел и остолбенел на месте, что некоторое время похож
был на каменного истукана, смотря своим неподвижным и испуганным взглядом и
скривив рот в какую-то в высшей степени н
прямо из гостиницы, сегодня же, а послезавтра мы все вместе и в Павловск.
- Я увижу. - сказал князь задумчиво, и вышел за ворота.
Лебедев посмотрел ему вслед. Его поразила внезапная рассеянность князя.
Выходя, он забыл даже сказать "прощайте", даже головой не кивнул, что не
совместно было с известною Лебедеву вежливостью и внимательностью князя.
III.
Был уже двенадцатый час. Князь знал, что у Епанчиных в городе он может
застать теперь одного только генерала, по службе, да и то навряд. Ему
подумалось, что генерал, пожалуй, еще возьмет его и тотчас же отвезет в
Павловск, а ему до того времени очень хотелось сделать один визит. На риск
опоздать к Епанчиным и отложить свою поездку в Павловск до завтра, князь
решился идти разыскивать дом, в который ему так хотелось зайти.
Визит этот был для него, впрочем, в некотором отношении рискованным. Он
затруднялся и колебался. Он знал про дом, что он находится в Гороховой,
неподалеку от Садовой, и положил идти туда, в надежде, что, дойдя до места,
он успеет, наконец, решиться окончательно.
Подходя к перекрестку Гороховой и Садовой, он сам удивился своему
необыкновенному волнению; он и не ожидал, что у него с такою болью будет
биться сердце. Один дом, вероятно, по своей особенной физиономии, еще издали
стал привлекать его внимание, и князь помнил потом, что сказал себе: "Это
наверно тот самый дом". С необыкновенным любопытством подходил он проверить
свою догадку; он чувствовал, что ему почему-то будет особенно неприятно,
если он угадал. Дом этот был большой, мрачный, в три этажа, без всякой
архитектуры, цвету грязно-зеленого. Некоторые, очень впрочем немногие дома в
этом роде, выстроенные в конце прошлого столетия, уцелели именно в этих
улицах Петербурга (в котором все так скоро меняется) почти без перемены.
Строены они прочно, с толстыми стенами и с чрезвычайно редкими окнами; в
нижнем этаже окна иногда с решетками. Большею частью внизу меняльная лавка.
Скопец, заседающий в лавке, нанимает вверху. И снаружи, и внутри, как-то
негостеприимно и сухо, все как будто скрывается и таится, а почему так
кажется по одной физиономии дома, - было бы трудно объяснить. Архитектурные
сочетания линий имеют, конечно, свою тайну. В этих домах проживают почти
исключительно одни торговые. Подойдя к воротам и взглянув на надпись, князь
прочел: "Дом потомственного почетного гражданина Рогожина".
Перестав колебаться, он отворил стеклянную дверь, которая шумно за ним
захлопнулась, и стал всходить по парадной лестнице во второй этаж. Лестница
была темная, каменная, грубого устройства, а стены ее окрашены красною
краской. Он знал, что Рогожин с матерью и братом занимает весь второй этаж
этого скучного дома. Отворивший князю человек провел его без доклада и вел
долго; проходили они и одну парадную залу, которой стены были "под мрамор",
со штучным, дубовым полом и с мебелью двадцатых годов, грубою и
тяжеловесною, проходили и какие-то маленькие клетушки, делая крючки и
зигзаги, поднимаясь на две, на три ступени и на столько же спускаясь вниз, и
наконец постучались в одну дверь. Дверь отворил сам Парфен Семеныч; увидев
князя, он до того побледнел и остолбенел на месте, что некоторое время похож
был на каменного истукана, смотря своим неподвижным и испуганным взглядом и
скривив рот в какую-то в высшей степени н