рублей, если выиграю, и только пять, если проиграю, -
объяснил вдруг Лебедев совсем другим голосом, чем говорил доселе, а так, как
будто он никогда не кричал.
- Ну и сбрендил, конечно, не старые ведь порядки-то, только там
насмеялись над ним. Но он собой ужасно доволен остался; вспомните, говорит,
нелицеприятные господа судьи, что печальный старец, без ног, живущий честным
трудом, лишается последнего куска хлеба; вспомните мудрые слова
законодателя: "Да царствует милость в судах". И верите ли: каждое утро он
нам здесь эту же речь пересказывает, точь-в-точь, как там ее говорил; пятый
раз сегодня; вот пред самым вашим приходом читал, до того понравилось. Сам
на себя облизывается. И еще кого-то защищать собирается. Вы, кажется, князь
Мышкин? Коля мне про вас говорил, что умнее вас и на свете еще до сих пор не
встречал...
- И нет! И нет! И умнее на свете нет! - тотчас же подхватил Лебедев.
- Ну, этот, положим, соврал. Один вас любит, а другой у вас заискивает;
а я вам вовсе льстить не намерен, было бы вам это известно. Но не без смысла
же вы: вот рассудите-ка меня с ним. Ну, хочешь, вот князь нас рассудит? -
обратился он к дяде. - Я даже рад, князь, что вы подвернулись.
- Хочу! - решительно крикнул Лебедев и невольно оглянулся на публику,
которая начала опять надвигаться.
- Да что у вас тут такое? - проговорил князь, поморщившись.
У него действительно болела голова, к тому же он убеждался все больше и
больше, что Лебедев его надувает и рад, что отодвигается дело.
- Изложение дела. Я его племянник, это он не солгал, хоть и все лжет. Я
курса не кончил, но кончить хочу и на своем настою, потому что у меня есть
характер. А покамест, чтобы существовать, место одно беру в двадцать пять
рублей на железной дороге. Сознаюсь, кроме того, что он мне раза два, три
уже помог. У меня было двадцать рублей, и я их проиграл. Ну, верите ли,
князь, я был так подл, так низок, что я их проиграл!
- Мерзавцу, мерзавцу, которому не следовало и платить, - крикнул
Лебедев.
- Да, мерзавцу, но которому следовало заплатить, - продолжал молодой
человек. - А что он мерзавец, так это и я засвидетельствую, и не по тому
одному, что он тебя прибил. Это, князь, один забракованный офицер, отставной
поручик из прежней Рогожинской компании и бокс преподает. Все они теперь
скитаются, как их разогнал Рогожин. Но что хуже всего, так это то, что я
знал про него, что он мерзавец, негодяй и воришка, и все-таки сел с ним
играть, и что доигрывая последний рубль (мы в палки играли), я про себя
думал: проиграю, к дяде Лукьяну пойду, поклонюсь, не откажет. Это уж
низость, вот это так уж низость! Это уж подлость сознательная!
- Вот это так уж подлость сознательная! - повторил Лебедев.
- Ну, не торжествуй, подожди еще, - обидчиво крикнул племянник: - он и
рад. Я явился к нему, князь, сюда и признался во всем; я поступил
благородно, я себя не пощадил; я обругал себя пред ним, как только мог,
здесь все свидетели. Чтобы занять это место на железной дороге, мне
непременно нужно хоть как-нибудь экипироваться, потому что я весь в
лохмотьях. Вот, посмотрите на сапоги! Иначе на место явиться невозможно, а
не явись я к назначенному сроку, место займет другой, тогда я опять на
экваторе и когда-то еще другое место сыщу. Теперь я прошу у него всего
только пятнад
объяснил вдруг Лебедев совсем другим голосом, чем говорил доселе, а так, как
будто он никогда не кричал.
- Ну и сбрендил, конечно, не старые ведь порядки-то, только там
насмеялись над ним. Но он собой ужасно доволен остался; вспомните, говорит,
нелицеприятные господа судьи, что печальный старец, без ног, живущий честным
трудом, лишается последнего куска хлеба; вспомните мудрые слова
законодателя: "Да царствует милость в судах". И верите ли: каждое утро он
нам здесь эту же речь пересказывает, точь-в-точь, как там ее говорил; пятый
раз сегодня; вот пред самым вашим приходом читал, до того понравилось. Сам
на себя облизывается. И еще кого-то защищать собирается. Вы, кажется, князь
Мышкин? Коля мне про вас говорил, что умнее вас и на свете еще до сих пор не
встречал...
- И нет! И нет! И умнее на свете нет! - тотчас же подхватил Лебедев.
- Ну, этот, положим, соврал. Один вас любит, а другой у вас заискивает;
а я вам вовсе льстить не намерен, было бы вам это известно. Но не без смысла
же вы: вот рассудите-ка меня с ним. Ну, хочешь, вот князь нас рассудит? -
обратился он к дяде. - Я даже рад, князь, что вы подвернулись.
- Хочу! - решительно крикнул Лебедев и невольно оглянулся на публику,
которая начала опять надвигаться.
- Да что у вас тут такое? - проговорил князь, поморщившись.
У него действительно болела голова, к тому же он убеждался все больше и
больше, что Лебедев его надувает и рад, что отодвигается дело.
- Изложение дела. Я его племянник, это он не солгал, хоть и все лжет. Я
курса не кончил, но кончить хочу и на своем настою, потому что у меня есть
характер. А покамест, чтобы существовать, место одно беру в двадцать пять
рублей на железной дороге. Сознаюсь, кроме того, что он мне раза два, три
уже помог. У меня было двадцать рублей, и я их проиграл. Ну, верите ли,
князь, я был так подл, так низок, что я их проиграл!
- Мерзавцу, мерзавцу, которому не следовало и платить, - крикнул
Лебедев.
- Да, мерзавцу, но которому следовало заплатить, - продолжал молодой
человек. - А что он мерзавец, так это и я засвидетельствую, и не по тому
одному, что он тебя прибил. Это, князь, один забракованный офицер, отставной
поручик из прежней Рогожинской компании и бокс преподает. Все они теперь
скитаются, как их разогнал Рогожин. Но что хуже всего, так это то, что я
знал про него, что он мерзавец, негодяй и воришка, и все-таки сел с ним
играть, и что доигрывая последний рубль (мы в палки играли), я про себя
думал: проиграю, к дяде Лукьяну пойду, поклонюсь, не откажет. Это уж
низость, вот это так уж низость! Это уж подлость сознательная!
- Вот это так уж подлость сознательная! - повторил Лебедев.
- Ну, не торжествуй, подожди еще, - обидчиво крикнул племянник: - он и
рад. Я явился к нему, князь, сюда и признался во всем; я поступил
благородно, я себя не пощадил; я обругал себя пред ним, как только мог,
здесь все свидетели. Чтобы занять это место на железной дороге, мне
непременно нужно хоть как-нибудь экипироваться, потому что я весь в
лохмотьях. Вот, посмотрите на сапоги! Иначе на место явиться невозможно, а
не явись я к назначенному сроку, место займет другой, тогда я опять на
экваторе и когда-то еще другое место сыщу. Теперь я прошу у него всего
только пятнад